Книга Моя. По праву истинности, страница 115 – Виктория Кузьмина

Вот только Сириус уже был на грани. На грани безумия. Я ощущала это. И все естество сковывало от осознания того армагеддона который коснется всех нас, когда он потеряет последние крупицы терпения.

Я опустила глаза в тарелку. Бульон остыл, на поверхности застыла жирная плёнка. В животе, под сердцем, тихо шевельнулась наша дочь. Его дочь. Часть того мира, от которого меня так яростно пытались оградить.

Чтобы безлунной ночью в окне своей спальни увидеть большого белого волка. Волка, которому как оказалось я дала имя. А еще… на волков мой брат запрет не ставил.

Снег таял на его волосах, превращаясь в холодные, медленные капли, скатывающиеся за воротник кожанки. Сириус не обращал на это внимания. Его взгляд был пустым и остекленевшим, уставленным куда-то вдаль, где за черной стеной леса угадывалось зарево города, в котором ее не было.

Он резко встряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение, грубо натянул промокшие штаны и опустился на корточки под раскидистыми, голыми корнями старой сосны. Земля под ними была мерзлой, холод тут же принялся точить кости, но это было лучше, чем тепло салона его машины, припаркованной в десяти шагах. Туда идти не хотелось. Вообще, ничего не хотелось. Кроме одного. Вернуться туда. К ней.

Они сидели вместе совсем недолго. Может, час, может, меньше. Он в облике зверя, огромный белый волк, из шерсти которого подтаял снег и струился пар на холодном воздухе.

И она, его маленькая, беспокойная пташка, закутанная в толстый плед по самые глаза, устроившись между его лапами, под его боком, под его головой. Под его защитой. Ей тут ничего не было страшно.

Он был готов на все. Только бы видеть ее. Только бы чувствовать тепло ее тела через ткань, слышать ровное дыхание и улавливать тот сладкий, невозможный запах. Ее, их ребенка, весны, которая таилась в воздухе.

Он был готов бежать к дому арбитра, даже в самую лютую пургу. Боялся только одного. Что она замерзнет. Что эта безумная, отчаянная авантюра навредит ей или дочери. Что их заметят.

Это был не первый их побег. И если с этим проклятым ультиматумом, в котором он был виноват, ничего не решить — это будет и не последний.

Слава волчьим богам, что она когда-то дала имя моему зверю.

Он злился тогда, до бешенства. «Пушок». «Снежок». Обозвать внутреннего зверя альфы могущественного клана такими дурацкими, домашними кличками… Это было оскорбление. Унижение. Но именно это спасло их сейчас от полной разлуки.

Потому что приказ Агастуса звучал четко. Сириусу Бестужеву запрещено приближаться. Но он ни слова не сказал про Пушка. И пока маленькая, хитрая Майя Громова звала в ночь именно Пушка, зверь внутри него, не ведающий о человеческих законах и приказах, срывался с цепи и мчался на зов своей пары, своей Луны.

Но так больше продолжаться не могло. Зверь изнывал. Он изнывал. По ней. По их дочери, которая росла где-то там, за стенами, невидимая, но ощутимая пульсацией в крови через метку.

Сириус не мог приложить ладони к ее округлившемуся животу. Не мог обнять, вдохнуть запах ее кожи и волос столько, сколько требовала его душа. Его зверь. Не мог охранять ее сон, прижимая к себе, как самое ценное сокровище.

И вина за все это лежала только на нем. Тяжелая, удушающая гиря. Он выяснил за время этой вынужденной разлуки всё. Каждый день ее жизни. Где и кем работала. В чем нуждалась. Что ела. Как мерзла.