Книга Моя. По праву истинности, страница 114 – Виктория Кузьмина

Метка на шее передавала отголоски эмоций Бестужева и со временем я даже начала различать ту тонкую нить его зверя, что была глубоко. Он выл. Выл и рвался ко мне, заставляя сердце выпрыгивать из груди. К нему.

Не смотря на обиду на него, я скучала. Чувствовала как ему до боли хочется меня увидеть и почувствовать. Он тосковал. Как и я.

Комната встретила меня тишиной и прохладой. Я бросила сумку с витаминами на кресло, скинула обувь и рухнула на кровать, уставившись в узор лепнины на потолке.

Усталость была не физической. Она была глубже. В костях, в душе. Усталость от ожидания, от напряжения этой тихой, холодной войны, где я была и разменной монетой, и полем боя, и призом, который никто не спешил забирать. Где все проблемы между нами вытряхнули на всеобщее обозрение как грязное белье из корзины и заставили участвовать в его сортировке.

Мерзко.

Вечером ко мне постучали. А я не нашла в себе даже силы ответить. Просто отлепила себя от кравати и пошла куда позвали.

В столовой за длинным дубовым столом уже сидел Агастус. Рядом с тарелкой лежал отложенный планшет. Он молча указал мне на место напротив. Его лицо в свете тёплого света люстры казалось усталым, а под глазами опять залегли тени.

— Как приём? — спросил он, разливая по тарелкам лёгкий куриный бульон.

— Всё в норме. Врач доволен.

Я вертела ложку в пальцах, наблюдая, как блики скользят по серебру.

— Это хорошо.

Пауза повисла тяжёлым, звенящим полотном. Потом он отложил ложку, сложил пальцы домиком и посмотрел на меня. Взгляд был прямым, острым, лишённым привычной братской мягкости.

— Совет старейшин клана собрался сегодня. Неофициально. Они отказали.

Я перестала вертеть ложку. Воздух в лёгких застыл.

— В чём отказали?

— В утверждении наказания для Бестужева. Единогласно. Сочли требования арбитров… чрезмерными. Подрывающими авторитет главы клана извне.

Горькая, кривая усмешка сама собой исказила мои губы. Ну, конечно. Пятьдесят ударов плетью. Для здорового, сильного оборотня, да ещё альфы, это не наказание, это формальность. Царапины. Синяки, которые сойдут за ночь.

Но Сириус был не просто оборотнем. Он был столпом, молодым, но уже кованым сталью лидером, державшим на коротком поводке гордый и воинственный клан.

Принять публичное, ритуальное унижение за человека, за ту, связь с которой сама по себе вопиющее нарушение их древнего, дремучего закона… Это не просто боль. Это крах.

Признание слабости перед лицом своих же старейшин и враждебных кланов. Если бы запрет на связь с людьми был снят… Но он не снят. Он всё ещё висел между нами, этот невидимый, но прочнейший барьер, сотканный из предрассудков и страха.

— И что теперь? — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим.

— Теперь, — Агастус отпил воды, поставил бокал с тихим, точным щелчком, — теперь у них есть выбор. Либо они находят способ убедить меня в искренности своего раскаяния и готовности исправить содеянное. Полностью. Без полумер. Либо… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, что я видела на совете, — …либо эта стена останется навсегда. И ты, сестра, будешь жить здесь. В безопасности. Вдали от него, от его законов, от его мира.

Он сказал это без злости, без пафоса. Просто констатация факта. И от этого стало вдвойне страшно. Потому что я поняла: для Агастуса это перестало быть вопросом мести или даже защиты. Это стало принципом. Делом чести.