Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
Хлеба покрывались чернотой да гнилью, темнели репа да редька, иные хозяева снимали с гряд невызревший лук, желая уберечь, – а он раскисал под пальцами и обращался в вонючую жижу. Куры, козы, свиньи – всякая живность изнывала от дождя. Берегли сено – раскидывали, сушили, иные даже подвешивали его в овинах да разводили костры. Детвора, хоть надобно ей солнце, привыкла и к дождю: собирались на крылечке или в сеннике, сказывали потешки, визжали, смеялись. А Сусанна порой пускала в свою избу Фомушку, Тимоху да их неугомонных друзей, кормила пирогами, но, скоро утомившись от их гомона, выпроваживала. Дочка была другой. Она, еще кроха, чинно сидела на лавке, перебирала лоскутки да нитки, пела матушке, ежели она просила: Дождик, дождик С неба льется. Мокрые тропинки. Полюшке нез-зя гулять И ходить в манинник. Дождик, дождик С неба льется, Ах, промочим ножки. Полюшке нез-зя гулять Даже по дорожке. Дочка забавно выговаривала словечки: громко да чуть коверкая, изображая дождик, что капал и капал, топала ножками, закатывала серые отцовы глазенки и сжимала в ручонках щенка так, что тот только поскуливал. Потешница та еще – Домна, Гуля, соседки, что захаживали в гости, не могли сдержать смеха, просили спеть вновь и вновь, а та и не думала отказываться. Только прибауток знала мало. Откуда в ней взялось такое, Сусанна не ведала. Но, вытирая с лица невольные слезы, все ж молилась святой Пелагее, чтобы от каганьки потом, как будет входить в невестину пору, подобное ушло – девке надобно быть скромнее. Скоморошья жена им в семье не надобна. Углядев, что все дивятся сестрице, решил не отставать и Фомушка. Он ходил да выспрашивал у матушки, у Домны, у старика-ермаковца, что жил через дом, песни да прибаутки, бормотал себе под нос, пока Полюшка веселила народ. — Дочка-то озорная у тебя. Наплачешься еще, – довольно ухмылялась Домна. – И то ж: вся в матушку. Возразить было нечего. * * * Будто мало было Сусанне маеты, вечером накануне Успения[74] явился потрепанный мужичонка. На ногах – лапти, большая редкость в сибирских землях, рубаха да порты потрепаны, борода сизая, в репейнике. Он поклонился, высморкался и попросил с подобострастием: — Не ругайся, свет-хозяйка. Она и не думала ругаться. Проводила мужичонку к столу, накормила кашей и хлебом – рожь вперемешку с крапивой и ячменем, а он ел да нахваливал. Сразу поняла, молчать мужичонка не привык. — Повезло свет-Петру – ишь какая. Глазища синие, сама будто царевна. Ты не бойся старика Карпушу… А что пришел-то? Не каши доброй отведать, не поглядеть на тебя… Хлеба-то вызревают. Оставить на корню – сгниют. Когда убирать-то бум? Карпуша вытирал гноящиеся глаза, улыбался, показывая, что спереди зубов вовсе не осталось, опять говорил про хлеба. Тимоха корчил из-под стола рожи, думая, что никто его не увидит, Фомушка разглядывал незнакомца, а Полюшка неожиданно подошла и села рядом. — В матушку, царевна Моревна![75] – вскричал мужичонка. Сусанна простила ему тяготы, что нежданно свалил ей на шею, постелила в сеннике, велела ждать до утра. И, баюкая баловницу-дочь, повторяла «царевна Моревна» и улыбалась. Потом, когда вспомнила, что муж ее, заведший пашню, ушел на службу и когда вернется – неведомо, что разумом она скудна, о сырости да гнили слыхала мало, разревелась. |