Книга Мне уже не больно, страница 214 – Лили Рокс

Я больше не могла это выносить. Зажала уши руками, чувствуя, как звук прорезает меня насквозь, как острый нож. Я замотала головой, стараясь избавиться от этого гула, и вдруг закричала в ответ:

— Убирайся! Убирайся! Убирайся!

Голоса, шум, все слилось в единый хаос, и в тот момент тьма, как всегда, пришла ко мне на помощь. Спасительная темнота окутала меня, забирая боль и оставляя лишь безмолвие.

Ноябрь и декабрь пролетели незаметно. Я почти не выходила на улицу, да и не тянуло. Снег за окном раздражал — от этого белого простора у меня начинали болеть глаза, словно этот безмолвный холод прокрадывался в меня.

Маша и Авелина Самуиловна все так же приходили читать мне книги, только Маша часто захлопывала книгу на середине, и вместо сюжета начинала рассказывать о своих парнях. За это время их успело смениться трое, и каждая новая история вытесняла предыдущую. Она не вдавалась в подробности прошлых отношений, и меня это вполне устраивало.

Я сразу предупредила ее, что из меня плохой советчик. Поэтому, когда она спрашивала, как поступить с очередным ухажером, чаще всего слышала от меня только «решай сама». Ей не нужны были мои ответы — ей просто хотелось выговориться, и я это понимала. Ее болтливость каким-то странным образом дополняла мое молчание. Маша говорила, я слушала. Мы даже перешли на «ты», и между нами завязалось нечто, похожее на дружбу, хоть и странное по своей сути.

Ангелина стала приходить чаще — каждый выходной. Она всегда выглядела напряженной, часто кусала губы и долго смотрела в окно, избегая прямого разговора. Но мне нечего было ей сказать. Я отворачивалась к стене, гладя пальцами шарф, который был единственным, что удерживало меня на этой стороне реальности.

Ангелина сидела молча, а потом уходила, оставляя на столе апельсины. Я всегда отдавала их Маше. Мне они казались слишком яркими, слишком живыми на фоне всего остального.

Три раза в неделю днем ко мне приходила психолог — пухленькая женщина, похожая на сдобную булочку. Ее крупные родинки на шее и предплечьях напоминали изюм, и я каждый раз ловила себя на мысли, что если ткнуть пальцем в ее молочно-белую кожу, появится ямка, которая медленно исчезнет, как в бабушкином тесте. Она говорила что-то, я отвечала на автомате, но все мое внимание было сосредоточено на этих мыслях о булочках и изюме. Слова теряли смысл, казались далекими, не важными.

Новый год прошел мимо меня, как будто его и не было. В столовой, как говорили, устраивали представление для тех немногих, кто остался на праздники в лечебнице. Маша звала меня, но я отказалась. Мне не хотелось ни шума, ни фальшивого веселья, ни этих «праздничных» улыбок, которые не смогут пробить лед внутри. Маша, бедняжка, оказалась на дежурстве в новогоднюю ночь, и, чтобы хоть как-то скрасить ее, подарила мне маленького пластмассового снеговика. Он светился в темноте голубовато-фиолетовым светом, почти потусторонним. В ответ я нарисовала ей открытку в ретро-стиле. Это был наш тихий, безмолвный обмен — что-то от меня ей, и что-то от нее мне, без лишних слов и ожиданий.

Мой маленький, замкнутый мир, состоящий из четырех человек — двух сиделок, лечащего врача и психолога, был спокойным и уютным, насколько это вообще возможно. Но с приходом весны все начало меняться. Врач все чаще начал говорить о ремиссии, о том, что мне пора возвращаться к нормальной жизни.