Книга Мне уже не больно, страница 213 – Лили Рокс

Мои мысли рвались наружу, чтобы сказать, как мне ненавистна сама мысль о возвращении под его контроль, но тут тихий шепот нарушил тишину:

— Эй, не слушай его…

Я замерла, удивленно повернув голову в сторону звука. Лана? На портрете, висящем на стене, я заметила легкое движение ее глаз. Что?! Я не ошиблась! Она подмигнула мне! Я быстро протерла глаза ладонью, надеясь, что это просто галлюцинация, игра воображения.

Но нет. Лана на другом рисунке, с хитрой улыбкой, продолжила:

— Он просто хочет разлучить нас снова. Никак не успокоится. Но тебя ведь не проведешь, да?

Я медленно кивнула, уверяя ее — меня не проведешь.

В комнате словно пронесся порыв ветра, легкий, но ощутимый. По всем рисункам раздался шепот, как будто они ожили и теперь хором говорили:

— Пусть уходит! Пусть уходит! Пусть уходит!

Я растерянно озиралась по сторонам, пытаясь понять, почему Лазарев не реагирует. Он сидел напротив меня, казалось, совершенно спокойным, как будто ничего не замечал. Может, он действительно не слышал этих голосов? Или же просто игнорировал? Я не могла понять. Мир вокруг меня и мир Лазарева были как две параллельные реальности, не пересекающиеся.

— Дашенька, не молчи. Скажи мне что-нибудь, — его голос прозвучал с тревожной ноткой, и в его глазах было что-то, похожее на панику.

Но голоса с рисунков продолжали нарастать, становясь все громче и настойчивее:

— Не молчи! Не молчи! Скажи, пусть уходит! Пусть уходит!

Я чувствовала, как рот сам собой открывается, подчиняясь чужой воле. Это было странное ощущение, как будто я больше не контролировала собственное тело. Я машинально проверила, двигаются ли мои губы — сложила их трубочкой, растянула в подобие улыбки, высунула язык. Челюсть легко двигалась из стороны в сторону, но это все было не мое. Я могла двигаться, но словно изнутри мной управляли чужие силы.

И вдруг я услышала голос. Мой, но не мой одновременно. Он говорил слова, которые я не планировала произносить, сам по себе, без моего участия. Лазарев смотрел на меня, его глаза все шире и шире раскрывались с каждым моим словом. Мне казалось, что они вот-вот выкатятся из его орбит, но не упадут на пол, а повиснут на металлических пружинках, как в каком-то гротескном кошмаре.

Голос же продолжал говорить. Монотонно. Механически. От него исходила холодная, почти автоматическая решимость.

— Солнце это хорошо, луна это иногда хорошо, а иногда плохо. Луна тебя не согреет. А солнце может обжечь. Солнце может предать. Играть с солнцем нельзя. Не играй. Надо ценить. Ты не ценишь солнце. Убийца! Убийца! Убил свет. Убил солнце. Где все твои деньги? Где? Ты не можешь купить свет. Его нельзя купить. Можно только убить!

— Я заберу тебя, Дашенька, — Лазарев качал головой, его голос был мягким, но настойчивым. Его глаза, которые казались вот-вот готовы выкатиться, лишь увлажнились от сдержанных эмоций. — Я помогу тебе.

— Я не хочу, — ответила я, голос был спокойный, но внутри все кипело. — У меня есть солнце и луна. Мы играем вместе. Ты не подходишь для этой игры. Нам хорошо без тебя. Ты сломал свои игрушки. Купи себе новые. Солнце и луну я тебе не отдам.

— Я заберу тебя, — словно на повторе, говорил он снова и снова, будто убеждал не только меня, но и себя.

— Пусть уходит! Он не нужен нам! — гудели портреты на стенах, их голоса становились все громче, заполняя пространство.