Книга Мне уже не больно, страница 212 – Лили Рокс

С Машей мы остановились на фантастике, и это было нашим негласным компромиссом. Но Авелина Самуиловна, моя вторая сиделка, полная женщина лет пятидесяти, никак не хотела сдаваться. В конце концов, она решила читать мне литературу, которую обожала читать в юности. Мне не особо нравилось, но ее монотонный голос буквально убаюкивал меня, и через пятнадцать минут я обычно засыпала. Возможно, это была ее хитрая тактика, чтобы быстрее меня усыпить и уйти по своим делам.

Когда я немного пришла в себя, мы начали выходить на прогулки — с Машей или Авелиной Самуиловной. Рядом с нами всегда ненавязчиво присутствовал санитар, как будто они боялись, что я сбегу или сделаю что-то неожиданное. Территория лечебницы больше напоминала ухоженный парк. По дорожкам, усыпанным палой листвой, прогуливались пациенты — кто-то один, кто-то в сопровождении сиделок. Люди сидели на деревянных скамейках, расслабленно беседуя, или подкармливали птиц и белок, насыпая семечки в кормушки. Здесь не было ни бушлатов, ни трудотерапии. Листву убирали дворники, они же чистили площадку перед центральным входом и старый серый фонтан.

Пару раз приходила Ангелина. Я заметила, как ее лицо перекосилось, когда она впервые увидела мои рисунки на стенах, но она быстро взяла себя в руки. Хвалила мои работы, спрашивала, не нужно ли мне чего — карандашей, красок. Она приносила фрукты, задавала общие вопросы, на которые я отвечала односложно. Ее визиты всегда были короткими, словно она боялась, что я задам вопрос о главном, о том, что тяготело над нами обоими.

Однажды вечером, когда Маша читала мне, дверь тихо отворилась, и в комнату без стука вошел Лазарев. Он двигался так, словно был хозяином этого места, не удостоив никого взгляда.

— Оставь нас, — бросил он Маше, не удосужившись объяснить свое поведение.

Маша тихо положила книгу на стол и молча вышла, не осмелившись возразить. Лазарев сразу же придвинул освободившийся стул к кровати и сел, стараясь удержать мой взгляд своими цепкими, блекло-голубыми глазами.

Его лицо выглядело изможденным: впалые щеки, сероватая кожа, морщины, словно черты лица обострились под грузом времени и забот. Я инстинктивно схватилась за шарф, который лежал рядом. Он был моим якорем, помогал держаться, как в детстве, когда одеяло казалось лучшей защитой от монстров. Но теперь я знала — такие монстры свободно разгуливают при свете дня, и никакое одеяло от них не защитит.

Лазарев сидел молча, будто выжидал. Но я не могла собрать в себе силы сказать ему то, что действительно хотела. Чтобы он убирался в ад и не возвращался никогда! Словно язык проглотила, как это бывало в кошмарах.

Долгие часы я копила в себе обвинения, готовая выплюнуть их ему в лицо с особой яростью. Но когда момент настал, мои губы словно срослись. Было ощущение, будто я удерживаюсь за малейший шанс не сорваться, не дать волю эмоциям. Я даже хотела потрогать губы, чтобы убедиться, что это не просто иллюзия, но сдержалась.

Лазарев обвел взглядом комнату и остановился на рисунках. Его лицо исказилось — глубокая морщина прорезала переносицу, а уголок рта дернулся, будто от злости или боли.

— Зачем ты изводишь себя? — его голос прозвучал глухо, словно он сам не верил в свои слова. — Ее уже не вернуть. Я думал, что это хорошая клиника… Думал. Давай поедем домой. Наташа присмотрит за тобой.