Книга Мне уже не больно, страница 211 – Лили Рокс

Постепенно силы начали возвращаться ко мне. Теперь, после прогулок в уборную и обратно, мне уже не хотелось рухнуть на кровать и лежать неподвижно, восстанавливая дыхание. Комната перестала кружиться и плавать перед глазами при каждом подъеме. Даже удалось более-менее сносно искупаться. Маша предложила помочь, хотя и без особого энтузиазма — сама, видимо, чувствовала себя неловко. Но честно отстояла под дверью, реагируя на каждый подозрительный звук, а у меня как назло все падало из рук: то шампунь, то мыло, то душ.

Когда я высушила волосы, они торчали во все стороны, пушились. Маша, увидев это, предложила вызвать парикмахера.

— Я бы и сама могла попытаться вас подстричь, но боюсь, что будет только хуже, — призналась она с легкой улыбкой. — Нет, вы не подумайте, клиника ничего себе не берет. Вы просто оплатите парикмахеру за стрижку и выезд.

— Маша, а кто оплачивает мое пребывание здесь? — Я уже догадывалась, но мне хотелось услышать подтверждение.

— Несколько раз я видела вашего отца, — осторожно ответила она. — Поэтому логично предположить…

— Вот пусть и платит, — с ледяным равнодушием отрезала я. — Включите в счет стрижку.

Упоминание об отце полыхнуло в груди ненавистью, как дикая вспышка огня. Хотелось бы забыть о нем навсегда. Я бы согласилась вернуться в обычную дурку и каждый день видеть круглую рожу Борьки, только чтобы никогда больше не слышать об Лазареве и не видеть его.

Руки сами собой вцепились в махровое полотенце, висевшее на шее, зубы стиснулись до боли, до скрипа. Вдруг я заметила, как Маша распахнула глаза в испуге. Не сказав ни слова, она мгновенно выскользнула за дверь. Через пару минут забежали санитары. Я почувствовала укол в плечо — болезненный, но спасительный. Медленно, словно против воли, пальцы разжались, сдавшись перед успокаивающим действием лекарства. Я опустилась на кровать, уткнулась носом в Ланин шарф и прижала его к себе, ощущая тепло, которое он сохранил. Оно спасло меня. Не дало окончательно сорваться в безумие.

Шарф был не единственным моим оберегом. Меня хранили изображения Ланы. Вскоре вся комната была завешана моими карандашными рисунками ее лица. Я рисовала ее снова и снова, словно боялась, что память о ней может исчезнуть. Маша принесла двусторонний скотч, уже нарезанный на прямоугольники. Ножницы мне, конечно, никто не доверил — это было ожидаемо. Но я не возражала, ведь теперь у меня было занятие, которое спасало меня. Каждый рисунок был попыткой сохранить Лану, удержать ее в этом мире, хоть и в виде штрихов на бумаге.

Я рисовала целыми днями. Сначала заполнила шкаф своими рисунками, потом перешла на стены. Никто мне этого не запрещал, и я догадывалась, что просто молча включили компенсацию за порчу стен в общий счет. Маше нравились мои рисунки — она часто останавливалась, чтобы внимательно рассмотреть их, но никогда не задавала вопросов. А если бы и задала, я не уверена, что у меня хватило бы сил что-то ответить.

По вечерам либо Маша, либо Авелина Самуиловна читали мне книги. Я просила что угодно, только не классику. Классика в школе всегда навевала на меня уныние: вечно страдающие герои, которые копаются в себе, задаются вопросами, кто виноват и что делать. Мне казалось, что они просто не хотят жить, как все нормальные люди, наплевав на условности.