Книга Игра с профайлером, страница 28 – Александр Эскрива

Сейчас в кафе поспокойнее. Заняты два столика, но работы немного. Аманда давно отправлена в подсобку. Я сказал ей, чтобы она навела там порядок, а сам позабочусь о посетителях.

Вижу газету на барной стойке, пододвигаю ее к себе и удивляюсь заголовку:

В ПЕРЕУЛКЕ НАЙДЕНА

ГОЛОВА ДЕВУШКИ

Посмотрим-ка, неплохо, но можно и получше. Заголовок, конечно, цепляет, но это заслуга не журналиста, а самой новости. Она слишком объективная. Произошло то-то и то-то. Точка. Чего-то не хватает. Огонька. Я бы написал нечто вроде:

УБИЙЦА-ОБЕЗГЛАВЛИВАТЕЛЬ

РАЗГУЛИВАЕТ НА СВОБОДЕ

СПОКОЙСТВИЕ, НЕ ТЕРЯЕМ ГОЛОВУ

Намного лучше. На этом остановимся.

Я приготовился прочитать новость, которая, несмотря на отсутствие огонька, вызывает тревогу.

— Что читаешь? – Аманда, которая наконец-то вернулась из подсобки, отвлекает меня от чтения как раз, когда я дошел до самого интересного.

Перевожу на нее взгляд от листка серой мятой бумаги:

— Мусор желтой прессы.

— Совсем не нравится?

Пожимаю плечами.

— Это не так важно, но, как ты сказала, нет, не нравится. Мне не нравится форма, в которой журналисты подают пикантную новость в виде безжизненного и бездушного факта.

Аманда смеется.

— Если в чем-то нет жизни, то нет и души.

— Ты ошибаешься. Живой текст – это история, которую кто-то рассказывает. Кто-то, кто пережил новостное событие, кто-то, кто может поведать о случившемся со всеми подробностями, не оставляя в стороне эмоции, и это самое важное хоть в тексте, хоть в реальной жизни. Произведение искусства перестает быть таковым, если ничего не выражает. Становится инертной материей. С другой стороны, душа текста – производная от сущности автора. Это чье-то молчаливое мнение, без лишних слов, которое заставляет читать между строк. Оно побуждает думать. Оно вызывает беспокойство, когда сталкиваешься с тем, что напоминает о статье, прочитанной утром.

Аманда задумалась над моими словами.

— Эта мысль о том, что произведение искусства – это инертная материя, если оно не выражает ничего…

— Что? Ты не согласна?

— Честно говоря, не знаю. Мне кажется, что это не совсем так. Искусство бывает очень разным.

— Вплоть до «Дерьма художника» Мандзони. Скажи-ка, что выражает кусок говна в консервной банке?

— Именно так его все и критиковали! Мандзони хотел воплотить в реальности максиму, согласно которой все, что делает художник, является искусством. Даже если его произведение, здесь нужно понимать иронию, дерьмо в прямом смысле слова.

Мне нравится, что она узнала цитату, но я не хочу, чтобы она это поняла, и поэтому отвечаю безапелляционно:

— В таком случае пусть выставляет его в «Фейсбуке», а не в музее.

— В шестидесятых «Фейсбука» не было.

— Он и сейчас ни к чему.

— Ты на все будешь возражать?

Бросаю на нее испепеляющий взгляд:

— Тебе просто не нравится, что я с тобой не согласен.

Аманда поднимает руки, словно на нее наставили дуло.

— Ладно, ладно. Простите, пожалуйста.

Тычу пальцем в газету:

— Ты отвлекла меня от чтения, а это карается ночью в одиночной камере.

— Тогда мне тоже стоит сказать тебе пару слов на тему жизни и души в журналистике.

Закрываю газету. Мне больше не хочется читать.

— Ну же, – говорю я, обороняясь.

— То, что ты называешь душой, другие называют манипуляцией. В журналистике за каждой фразой скрывается невидимая рука власти, и тебе это прекрасно известно. Все пляшут под дудку чьих-то интересов. Тебе расскажут столько всего, что в итоге поверишь в то, чего они хотят. Ты это явление описал поэтично, но суровая реальность никуда не делась.