Книга Твоя последняя ложь, страница 93 – Мэри Кубика

— Клара, – говорю я, – Клара Солберг. – А затем шепотом добавляю про мужа, который погиб неподалеку.

— Можно мне погладить лошадку? – просит Мейси, выбравшись из коляски и большими шагами устремившись к гнедой лошади, уже протягивая руку.

— Мейси… – говорю я, чтобы остановить ее, но женщина говорит, что все нормально. Моя дочь знает, что лучше не гладить незнакомое животное, сначала не спросив разрешения. Но она все-таки спросила, напоминаю я себе. Мейси просто не стала дожидаться ответа. Это вполне в ее духе – вечно непоседливая, вечно спешит, неспособна успокоиться и подождать. Детям так трудно, когда их просят подождать…

— Леди спокойная. Она любит детей, – говорит женщина, отыскивая морковку для Мейси, чтобы угостить гнедую, в то время как Харриет втискивается мне между ногами, пытаясь спрятаться. Иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь разобраться в страхах Харриет, ее боязни громких голосов, грозы, существ крупней ее – силюсь сложить воедино кусочки головоломки ее жизни до того, как Ник нашел ее, забившуюся в самую глубину вольера, едва живую, неспособную даже пошевелить лапами. Она была в ужасе, запертая в одном из этих заведений, именуемых «приютами с высоким уровнем умерщвления»^[45] – камере смертников, где кошки и собаки сидят в ожидании своего часа. Это был лишь вопрос времени, когда кто-нибудь вколет ей большую дозу пентобарбитала натрия, если б Ник вовремя не нашел ее. Я осторожно провожу рукой ей по голове – это была собака Ника, а не моя.

Но теперь моя.

И вот теперь, когда Мейси наконец отвлеклась, а ее ручка без особого изящества гладит лошадиную гриву, больше ероша ее, я спрашиваю эту женщину, не видела ли она что-нибудь, не слышала ли что-нибудь, была ли она дома или нет. Что я хочу конкретно спросить, так это не видела ли она черную машину, которая, вероятно, поджидала Ника, чтобы выскочить на него из-за деревьев, или была спрятана на узкой подъездной дорожке, скрытая листвой. Но этого я не говорю.

— Я была дома, – рассказывает мне женщина, – и услышала грохот. Это было просто… – Она замолкает, закрывает глаза, качает головой и говорит мне: – Ужасно. Этот грохот… Хотя я ничего не видела.

С этими словами женщина ведет всех нас на свой задний двор, откуда я отчетливо вижу лишь выкрашенную красной краской стену соседского сарая, который полностью заслоняет обзор.

— Я посмотрела, не поймите меня неправильно, – говорит она. – Я хотела узнать, что произошло. Даже подумывала сесть в машину и объехать вокруг квартала. Мне было любопытно, – смущенно признается эта женщина, добавив: – И, конечно, немного тревожно. Но потом я услышала сирены – «скорые», пожарные, не знаю уж кто еще – и поняла, что буду только мешать. Помощь была уже в пути.

— Большое спасибо, что уделили мне время, – говорю я, после чего подзываю Мейси и мы готовимся уходить. Я прощаюсь; женщина говорит, что сожалеет о моей потере. Все сожалеют. Весьма сожалеют. Но все они еще и чувствуют облегчение оттого, что это случилось со мной, а не с ними.

Похожее происходит еще в трех домах – хозяева были дома, но никто ничего не видел, – а в четвертом доме опять тишина. Свет выключен, гараж закрыт, на крыльце стоит посылка службы доставки, все еще мокрая после вчерашней грозы. «Дженис Хейл» – написано на наклейке с адресом; на коробке – логотип «Заппос»^[46]. Некая Дженис Хейл заказала себе новые туфли.