Книга Твоя последняя ложь, страница 116 – Мэри Кубика

— Ник много чем был, – говорит он. – Но другом он мне не был.

Я замираю, задаваясь вопросом, что именно Коннор имеет под этим в виду. Ну конечно же, он был другом Ника!

— Да был же! – говорю я, но Коннор отвечает:

— Я тоже так думал. Оказывается, мы оба ошибались.

И прежде чем я успеваю надавить на него, прежде чем успеваю потребовать объяснений, что именно он имеет в виду под этими своими словами, его руки опускаются мне на бедра, и он притягивает меня к себе с такой силой, что я задыхаюсь, а его губы приближаются к моим. Дрожжевой запах алкоголя в его дыхании вызывает тошноту – он слишком много выпил. Его губы прижимаются ко мне небрежно и бесформенно, влажные от пива. Я отталкиваю его, и в этот момент Коннор шепчет мне на ухо:

— Я завидовал Нику по многим причинам, но больше всего из-за тебя.

И тут я понимаю, почему прошлой ночью Коннор стоял у моего окна и наблюдал за тем, как я пререкаюсь по телефону с сотрудником страховой компании. Наблюдал, как я звоню Кэт. Наблюдал, как я утешаю Мейси в самый разгар грозы.

Это все из-за меня.

Коннор влюблен в меня.

И я испытываю целое множество чувств одновременно: от угрызений совести до тоски и отчаяния. Я что-то такое сделала, чтобы заслужить это? Я каким-то образом обманула ожидания Коннора? Это моя вина? Я вижу мольбу у него в глазах, невысказанные слова. «Позволь мне быть твоим Ником!» – безмолвно умоляет он.

И вдруг Коннор произносит слова, обращенные ко мне, принужденным шепотом, так что я чувствую его дыхание на своей коже:

— Позволь мне заботиться о тебе, Клара! О тебе и о детях. Я буду хорошо заботиться о тебе!

И я знаю, что это и вправду так. Это и есть самое сложное. Я знаю, что после проступков Ника Коннор стал бы лучше заботиться о детях и обо мне, но мне невыносимо представлять себя в объятиях другого мужчины, в постели другого мужчины.

В его глазах столько надежды – надежды и отчаяния, являющих собой довольно ядовитое сочетание: так много можно приобрести и столь многое потерять…

И я знаю, что, если откажу Коннору, потеряю и его. Слова застревают у меня в горле. Мне нельзя ничего говорить, потому что если я это сделаю, то разобью сердца нам обоим. После сегодняшнего вечера мы с Коннором больше не сможем быть друзьями.

И тут я вдруг слышу какой-то шумок. Благословенный, спасительный. Это очень слабый звук, похожий на шуршание домовой мыши, пытающейся забраться в пакет с птичьим кормом. Коннор тоже слышит его, и этот звук заставляет его руки внезапно замереть, и он тоже прислушивается, навостряет уши. Мы прислушиваемся и вновь слышим какое-то шарканье, вроде как собачьих лап по деревянному полу. Харриет? Но нет, Харриет здесь, на кухонном полу, крепко спит. Значит, это не лапы, а ноги. Человеческие ноги. Крошечные человеческие ступни, а затем голос, тихий, ненавязчивый голос, как будто не желающий прерывать наш разговор, не желающий причинять беспокойство.

— Мам, – произносит этот голос, и, стоя посреди кухни и затаив дыхание, я понимаю, что это Мейси. Мейси не спит.

Она появляется в дверях, с растрепанными волосами, прижимая к себе своего доисторического медведя, и лепечет:

— Мам, мне никак не уснуть.

Тут Мейси замечает Коннора и улыбается, и хотя мне хочется подбежать к ней, крепко обнять, поблагодарить за то, что она так вовремя появилась, что спасла меня от этой неловкой участи, мой голос остается спокойным.