Книга Глубина, страница 35 – Крейг Дэвидсон

— Я тебе верю, – просто сказал Люк.

— Попробуй вздремнуть, если сможешь. Сейчас как раз самый удачный момент для сна. Как спустимся ниже – давление может нарушить твои фазы быстрого сна.

Море накатывало на корпус «Челленджера» с приглушенным чмоканьем. Люк ощущал себя так, словно находится в лифте, стремительно падающем на дно мира; закрыв глаза, он представил себе красные отметки, проносящиеся мимо: 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1, П, ПП… Так, если «П» – это подвал, ниже которого обычно не опускаются, то «ПП» – это у нас что, «Полный Пипец»?..

— Его лучшие Фишли, – произнес Люк тихонько.

— Хм-м-м? – вопросительно протянула Эл.

— «Его лучшие Фишли». Первая строчка из трех, написанных на стене «Челленджера». Ты поняла, что имелось в виду? Кто такие «Фишли»?

— Ты прочел это так? – с любопытством уточнила Эл.

— А что, по-твоему, там что-то другое написано?

— Ага. «Какие-то» – не знаю, как правильнее, «небольшие», допустим в порядке бреда, – «пришли». Может, реально «его лучшие», только с двумя «о» на конце первого слова. А то, что последнее слово в строке – «пришли», а не «Фишли»… за это я могу поручиться.

— Но кто мог прийти на станцию в восьми километрах под водой?

Эл пожала плечами.

— Нонсенс, док. Выбрось из головы. Не думаю, что Уэстлейк вообще осознавал, что он там калякает.

Люк закрыл глаза. Он был голоден, но закидывать что-то в рот и пережевывать ужасно не хотелось. Море будто проникло сквозь стены подводной лодки, неприятно давя на желудок. Его мысли возвращались к матери. Он был взволнован, и в такие моменты его разум неустанно открывал огороженные уголки памяти, гоняясь за горсткой воспоминаний поистине кошмарных, как терьер – за крысой в норе.

Когда мать Люка перестала работать на ранчо «Второй шанс» и крепко села на пенсию по инвалидности, она начала есть. Это стало ее навязчивой идеей. Она всегда была крепкой, но не любила объедаться – ей нравилось сохранять какую-никакую фигуру. Видимого удовольствия от еды мать никогда не получала, и эта черта осталась с ней даже в самое скверное время. Только количество еды изменилось.

Каша. Она готовила ее в огромной стальной кастрюле – три-четыре фунта питательной жижи – и объедалась перед телевизором, орудуя той же серебряной детской ложечкой, с которой кормила своих маленьких сыновей. Одного запаха готовящейся каши хватало, чтобы Люку становилось плохо. Он приходил домой – и заставал свою мать в темноте, поедающую застывшую кашу с влажной, пустой улыбкой. Ее губы двигались, как у лошади, уминающей сахарные кубики.

Сначала мать просто стала толстой. Жировые отложения на руках, ногах и груди придавали ей вид матроны. Но она продолжала запихивать в себя эту серую массу, и вскоре плотность уступила место раздутости. Ее руки торчали из рукавов бесформенных платьев, как реи на паруснике, облепленные складками дрожащей желеобразной плоти, похожей на комки мокрой шерсти. Бедра расширились до такой степени, что, когда мать сидела, ее ноги казались сросшимися: сплошное полотно дрожащей кожи. Когда она вставала и прихрамывая шла куда-нибудь, ее бедра терлись друг о друга с отчетливым пружинисто-влажным звуком. Черты ее лица до того обрюзгли, что сделались почти нечитаемыми. Глаза злобно взирали на мир из одутловатой тестообразной массы – этакие ягодки на сыром пироге.