Книга Глубина, страница 123 – Крейг Дэвидсон

Признаюсь, мне реально хочется. Прямо подмывает, по факту.

Вокруг нее скопились пчелы. Они жужжат и что-то выискивают. Я пытаюсь их отогнать. Дыра темная. Гораздо темнее, чем обрамляющий ее металл. Она сияет, как поверхность воды. Она темная, как вода. Но это не вода.

Нам всем крышка, так ведь? Может быть, нам УЖЕ крышка?

Пон

Теперь и во мне есть дыра.

???

Мне приснился удав, пожирающий голого младенца. Младенец не издавал ни звука, пока его пожирали, хотя его глаза были круглыми и широко раскрытыми от ужаса.

Я не выходил из лаборатории уже…

Время здесь измеряется гребешками. (Что?) Я уже говорил это? Дни, недели, месяцы, минуты, секунды. Все жидкое и постоянно меняющееся.

В лаборатории безопасно. Меня никто не видит. Что со мной стало!

Пчелиные укусы умножились, хотя меня больше не жалили. Вместо одного воспаленного муравейника теперь десятки украшают мою плоть. Гигантские пульсирующие прыщи. Я давил на них, надеясь на выход гноя и на маленькое облегчение. Но кожа под ними твердая, кальцинированная, и даже просто прикасаться к этим штукам очень больно.

Мои руки, ноги, грудь, живот, ягодицы – все покрыто этими воспаленными холмиками. Свежие вздутия появились в подмышках, а совсем недавно – еще и на больших пальцах ног. Пока что они не проявились на пятках и руках. Но если это случится – боюсь, я буду лишен возможности двигаться. Малейший контакт сулит вспышку слепящей боли. Хорошо, что ладони чистые. Я все еще могу писать.

Я уже давно никого не видел. Время от времени сквозь гул пчел прорывается отрывистый стук, но я не знаю, Клэйтон это или Хьюго – или что-то еще, или кто-то еще. Один стук – это «да». Два – это «нет». Мне все равно не нужны ни Клэйтон, ни Хьюго. К черту их. У меня есть свой кабинет.

Я выходил из лаборатории только один раз – когда очистил смотровое окно от целой уймы пчел и увидел, что главная лаборатория пуста. Я выскочил наружу. Ни одна пчела не вылетела вслед за мной. Выйдя наружу, я понял, что мне ничего здесь не нужно. Я не был голоден – я уже давно не хочу есть. Мне не нужно было никакого оборудования.

Мой взгляд упал на окно. Тьма льнула к стеклу, настойчиво вихрясь. В ней плавали кусочки амброзии, густая плотная взвесь. Возникло желание найти что-то тяжелое (на ум пришел лом) и разбить окно, чтобы внутрь хлынула вода.

Я вернулся к себе. К своей колонии. Она чудовищна. Она успела утроиться, учетвериться в размерах. Пчелы засидели стены и потолок, их так много, что их тела образуют плотный, гудящий, жужжащий, пушистый черно-желтый ковер.

Они ничего не делают, только собирают и строят. Я предоставил им сырье: три мешка рафинада, вспоротых скальпелем.

Пчелы покинули свои ульи – они возводят новые постройки.

Улей – это чудо математики. Дом из шестиугольных ячеек, стороны каждой сходятся ровно под углом 120°. Шестиугольник – идеальная форма для сохранения наибольшего объема меда при наименьшем использовании пчелиного воска. О том, как строить соты, пчелы знают с рождения. Они инстинктивно знают, что нужно их делать шестиугольными, а не какими-то еще.

Но эти пчелы строят что-то совершенно другое.

Два висячих собора. Они спускаются с потолка на противоположных концах лаборатории. Их вид сбивает с толку; человеческий глаз не может слишком долго смотреть на них, почти как на солнце. Это странные, пугающие сооружения. Одно почти напоминает сталактит с причудливыми шпорами, отходящими под дикими углами от основной оси. Другое – это такой овеществленный водоворот с острыми выступающими придатками, поддержанный биомеханическими сочленениями.