Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 2 – Arden

Он сидел здесь две недели назад.

«Они скребутся за стеной, доктор. Они хотят войти».

Тогда она ответила по протоколу. Чисто. Убедительно: «Это проекция. Это стресс. Это химия мозга. За стеной никого нет».

А через три дня он вышел из окна девятого этажа.

Мать не кричала. Крик — это эмоция, а у той женщины эмоций уже не осталось. Она стояла в коридоре, превратившись в мебель, и говорила деревянным голосом:

— Он оставил записку. Написал: «Доктор сказала, их нет. Но они пришли».

Алёна зажмурилась. За веками вспыхнул мокрый асфальт и тело, лежащее под углом, которого не бывает в живой геометрии. Толпа смотрела на это как на происшествие, а не как на конец света.

— Их нет, — прошептала она в пустоту. — Это просто биохимия.

Слова прозвучали не как убеждение, а как заклинание, у которого истёк срок годности. Скрежет, про который говорил Артём, теперь звучал и у неё в ушах. Тонкий. Настойчивый. До боли знакомый.

Дверь открылась без стука. Михаил вошёл стремительно, неся перед собой деловую озабоченность как щит. Дорогой костюм, запах табака и уверенность человека, который думает, что любую проблему можно решить на утренней планёрке.

— Петрова, ты ещё здесь? — он бросил взгляд на часы. — У тебя окно? Там у Макарова сложный случай, пограничник, нужно второе мнение…

Он осёкся. Алёна сидела неподвижно, положив руки на пустой стол. Не как врач. Как фарфоровая кукла, которая боится шевельнуться, чтобы не рассыпаться в крошку.

— Я ухожу, Миша, — сказала она.

Не «беру отпуск». Не «увольняюсь». Ухожу.

Михаил выдохнул — так выдыхают инвесторы, понимая, что актив обесценился.

— Ладно. Заявление завтра. — Он порылся во внутреннем кармане. — Это тебе. Секретарь хотела выбросить, думала — спам, но адрес личный. Странная штука.

Он бросил конверт на стол.

Антисептик и «Альпийский бриз» мгновенно отступили, как трусы. В кабинет ворвался другой запах — резкий, горький, пыльный. Запах сухой травы, нагретой солнцем на могильной земле.

Полынь.

Алёна замерла. Этот запах ударил по памяти, как дверью по пальцам. Лето. Деревянный дом. Бабушка Вера, развешивающая пучки трав под крышей. И её голос: «Полынь — трава, что помнит всё».

Конверт был старым по-настоящему: бумага пожелтела, края осыпались. Марки советские, штемпель размазан, адрес напечатан на машинке. Буквы «прыгали», как зубы на холоде.

«Кому: Алёне Петровой (внучке)».

Обратного адреса не было. Только два слова, написанные карандашом с таким нажимом, что грифель почти прорвал бумагу:

«Пора домой».

Алёна взяла нож для бумаги. Внутри что-то звякнуло.

На стол выпал ключ.

Чёрный, грубокованый, тяжёлый. Бородка сложная — как лабиринт, в котором легко сгинуть. Кольцо отполировано чужими — но пугающе родными — пальцами. Ключ был тёплым. Теплее, чем имеет право быть металл. И едва заметно вибрировал, будто внутри него билось крошечное сердце.

Следом выпала фотография. Чёрно-белая, с фигурными краями. Сруб на высоком подклете. Окна заколочены крест-накрест, как глаза покойника. Дом не выглядел заброшенным. Он выглядел затаившимся.

На обороте размашисто: «Октябрь 19…». Год смазан.

И наконец — письмо. Лист в клеточку, вырванный из школьной тетради. Почерк Веры — угловатый, острый, как заноза. Бабушки, которая умерла три года назад.