Книга Кровавый навет, страница 91 – Сандра Аса

— По-вашему, я действительно достойный наследник? – осторожно уточнил Энрике, не привыкший получать комплименты от отца.

— Мой дар тебе свидетельствует об этом. Когда Бог призовет меня, ты станешь главой дома Валькарселей, и я горжусь этим, поскольку уверен, что ты не только будешь пользоваться привилегиями, которыми наделен этот могущественный род, но и поспособствуешь его процветанию, благородно и отважно приняв связанные с этим тяготы.

На самом деле дон Пелайо имел в виду две тяготы: завещание, составленное в пользу Мигеля, и подлинное родство его самого с мальчиком. Он не осмеливался заявить прямо о том и другом и в то же время очень хотел это сделать.

Он признался Себастьяну Кастро, что доверяет всем причастным к подписанию нового завещания, за исключением себя самого: эта тайна годами не давала ему покоя, и у него не было больше ни сил, ни желания терпеть уколы совести. Излив душу нотариусу, он разорвал оковы молчания, что позволило ему почувствовать вкус чистосердечной исповеди, и, насладившись принесенным ею утешением, мечтал и дальше пить из этого кубка, вымолив прощение у всех тех, кто имел право его даровать: Энрике, Мигеля и доньи Франсиски.

Всех троих он годами гонял по лабиринту заблуждений, и больше так продолжаться не могло. Отдавая перстень Энрике, он надеялся успокоить совесть, но ценный подарок не оправдал возлагавшихся на него надежд: легче было усмирить морские волны, чем распутать клубок прегрешений.

По какому праву он требовал от Энрике с честью носить имя Валькарселя, если сам запятнал его изменой, а теперь намеревался испустить дух, не уничтожив последствий своего бесчестья? Как можно требовать благородства от сына, когда сам он сподличал, тайком переписав завещание? Как он посмел требовать от него мужества, он, трус, намеревавшийся раскрыть свой обман лишь посмертно? И спрятаться в гробу, избежав законных упреков тех, над кем так подло посмеялся?

Внезапно отвращение к собственной низости стало невыносимым, и настоятельная потребность снять с души тяжесть лишила его воли. Он пытался сохранять благоразумие и стоически противостоять порывам раскаяния, но безуспешно – и, не в силах больше терпеть, он решил открыть Энрике правду. Пока что он собирался поговорить с ним только о новом завещании, составленном в пользу Мигеля, племянника. В зависимости от того, как пойдет разговор, он расскажет об истинном характере их родства или же оставит признание на потом.

— Слушай внимательно, Энрике. Я должен тебе кое-что сказать.

Слова его прервал стук в дверь. На пороге появилась донья Франсиска и, увидев их вместе, удивленно подняла брови:

— Мне это снится или я в самом деле застала вас за дружеской беседой, а не за метанием ножей, как обычно?

— Взгляните, матушка, – сказал Энрике, протягивая ей руку. – Отец подарил мне сапфир, похожий на его собственный.

— Невероятно! – воскликнула донья Франсиска, пораженная голубым сиянием. – Он меня ослепил.

Наблюдая за этой сценой, дон Пелайо задумался о том, не повременить ли с признанием, но все-таки решил довести дело до конца. Теперь, когда все трое в сборе, останавливаться нельзя. Он предал не только Энрике, но и донью Франсиску – и теперь нуждался в ее прощении.

— Похвальная щедрость, супруг мой, – заметила она. – Наконец-то вы проявили к Энрике немного любви.