Книга Кровавый навет, страница 162 – Сандра Аса

Затем он вернулся на площадь Сантьяго, обогнул Сан-Николас, пересек Платериас и, обойдя несколько снежных заносов, преграждавших путь, оказался на улице Сакраменто. Несмотря на повсеместную темень, мерцание фонарей, подсвечивавших силуэты окрестных домов, позволяло ему быстро продвигаться вперед. «Пожалуйста, Диего», – молил он. Но потревоженный тряской малыш зашелся плачем. Алонсо испугался, что брат захлебнется в собственных слезах, и замедлил шаг. Приоткрыв плащ, он склонился к малышу и принялся нашептывать ему на ухо нежные слова, пока тот не успокоился.

Укачивая брата, он огляделся по сторонам. К этому его понуждало не праздное любопытство, которое по понятным причинам отсутствовало, но голос здравого смысла: либо он справится с сотрясающей его тело дрожью, не дающей собраться с мыслями, либо раскиснет и заплачет, что в этих обстоятельствах было вполне оправдано, но не слишком полезно и, главное, неуместно.

Вот и площадь Кордон. При свете уличных фонарей он разглядел две роскошные резиденции. С одной стороны стоял дворец Кордон, давший название площади: имение герцогов Пуньонростро. Напротив него располагался дворец дона Родриго Саласара, герцога Вильясолано, гранда Кастилии и близкого друга дона Пелайо Валькарселя.

На первый Алонсо даже не взглянул, зато поместье дона Родриго внезапно завладело его вниманием. Непонятно по какой причине его очертания вызвали у Алонсо такое умиротворенное чувство, что одиночество, ужас и растерянность внезапно отступили.

— Интересно, кто живет в этих стенах? – с восхищением пробормотал он.

Внезапно некая сила направила его мысли к медальону, который Маргарита надела ему на шею, и Алонсо испытал острое желание к нему прикоснуться. Он просунул пальцы под одежду, но, поскольку с Диего на руках сделать это было непросто, а вдобавок малыш снова захныкал, Алонсо отказался от своей затеи.

— Потерпи, братишка. Мы поищем не такое освещенное место, и ты уснешь.

Все еще очарованный роскошным особняком дона Родриго, он зашагал по улице Пуньонростро, но неподалеку от монастыря Карбонерас очарование рассеялось и наступило глубочайшее уныние. Накануне все семейство Кастро отправилось посмотреть на индейский вертеп, который монахини выставляли к Рождеству, и воспоминание об этом светлом дне привело Алонсо в такое отчаяние, что он не выдержал и разрыдался. Хлынули обильные слезы, и ему пришлось остановиться. Теперь его терзал не только холод. К беспощадному лязгу зубов, вызванному стужей, добавились горькие рыдания, отчаяние навалилось на него всей своей тяжестью, не ведая снисхождения.

Диего плакал все громче – им тоже овладела растерянность, которую он воспринимал скорее телом, нежели умом. Силясь его успокоить, Алонсо отвлекся от воспоминаний и восстановил самообладание.

Не так-то просто вытереть слезы с младенцем на руках: ему приходилось поворачивать голову вправо и влево, стирая рожденную страхом влагу, которая заливала ему щеки, истощая и без того скудные запасы тепла. Но, как он ни вывихивал шею, ничего не получалось. Мороз остужал сбегавшие по щекам ручейки, превращая их в саднящую ледяную корку.

Бормоча проклятия, он миновал монастырь Карбонерас и продолжил путь до узкой улицы Кодо, застроенной низенькими домишками и погруженной в кромешную тьму.