Книга Кровавый навет, страница 112 – Сандра Аса

— Я вам не верю. Вы сказали, что займетесь этим делом, и сразу после ваших слов он занемог. Это внезапное недомогание вряд ли произошло без вашего участия, а потому я спрашиваю без обиняков: вы его отравили?

— Я – его?.. Как смеешь ты обвинять меня в таком зверстве? У него лихорадка, что часто случается зимой. Возможно, он простудился еще до твоего дня рождения, вот и молол чепуху.

— Я думал, мы с вами заодно, но, видимо, ошибался, – разочарованно вздохнул Энрике, встал и направился к двери. – В таком случае приберегу свои новости для не столь циничных ушей. Приятного вечера.

— Ты не имеешь права держать меня в неведении! Что у тебя за новости?

— Выкладывайте все начистоту, и я тоже все расскажу.

— Ладно, твоя взяла. – Донья Франсиска покраснела и, понизив голос, добавила: – Я… я подлила ему цианида. Иногда один яд ослабляет другой, и, боюсь, это тот самый случай.

— Так я и знал, – пробормотал Энрике, и взгляд его потемнел.

— Если знал, зачем спрашивал? – выпалила донья Франсиска, красная как мак: ее мучил стыд, а заодно, хоть она и отказывалась в этом признаться, угрызения совести.

— Положение наше таково, что либо мы будем идти рука об руку, либо сорвемся в пропасть. Не говоря уже о том, что это крайне опасно. Если нас поймают, нам грозит смертная казнь.

— Я все делаю так, что никто ничего не заподозрит.

— Вы действительно считаете, что без этого не обойтись? – Голос Энрике дрогнул: несмотря на множество совершенных им злодеяний, отцеубийство смущало его совесть. – Возможно, есть и другой выход.

— Ты готов что-то предложить? – возразила донья Франсиска с вызовом, как палач, возомнивший себя жертвой. – Он должен умереть, сынок. В противном случае не было бы нужды отправлять нотариуса на костер, он обратился бы к другому, а мы остались бы ни с чем.

Энрике сам удивился искренней печали, овладевшей им: значит, он все еще не разучился испытывать любовь, жалость, сострадание и другие возвышенные чувства к кому-то еще, кроме матери. В его бесчувственном сердце имелся уголок, предназначенный для отца.

— По-своему вы правы, – отозвался он упавшим голосом. – Но ваше равнодушие сбивает меня с толку. Я думал, вы его любите.

— Я любила его так же страстно, как сейчас ненавижу, – ответила донья Франсиска, и румянец на ее щеках внезапно сменился мертвенной бледностью, свидетельствовавшей о душевном страдании. – Отдать другому то, что по праву принадлежит мне, равносильно глубочайшему унижению, однако в порыве христианского милосердия я, возможно, сумела бы его простить. Но поселить в моем доме ублюдка, зачатого на чужом ложе, окружить его вниманием, которое должно всецело принадлежать тебе, заставлять меня любить его, а затем завещать ему наследие моих предков, раззвонив на весь свет о своем отцовстве, а значит, неверности законной супруге… Нет, Энрике! Подобная низость не достойна пощады. Это насмешка над моей репутацией и моей верностью, которую я не смогу ему простить. Да осудит меня Господь, предав вечному огню… Я согласна претерпеть все муки ада, если мой грех помешает его торжеству.

Умолкнув, донья Франсиска бессильно уронила голову. Она словно забыла о присутствии Энрике, оказавшись лицом к лицу со своей решимостью, и теперь силилась осмыслить ее, найти какие-то оправдания, нащупать главный довод в пользу тягчайшего из преступлений: лишения жизни.