Книга Негодяй, страница 70 – Бернард Корнуэлл

— Вы вступили в ИРА до того, как попали к нам? – спросил Джиллспай. – До того, как встретились с ван Страйкером?

— Я действительно помогал им, но не вступал в ИРА, пока не стал жить в Ирландии.

— Но вы утверждали, что поддерживали ИРА длительное время. Вы делали это по идеологическим соображениям?

— По идеологическим?

Джиллспай пожал плечами:

— ИРА провозглашает себя марксистской организацией, разве это не так? – Он был чрезвычайно педантичен.

Я рассмеялся.

— Вы так наивны?

— А разве это не так? – У него были очень светлые голубые глаза, и они смотрели далеко не так дружелюбно, как можно было подумать по его мягкой манере держаться.

Я покачал головой.

— ИРА заявляет, что она придерживается марксистских позиций в тех случаях, когда общается со своими помощниками социалистической ориентации, с полковником Каддафи например, а американским ирландцам в Бостоне члены ИРА выдают себя за добропорядочных католиков. Большинство не считают марксистом того, кто насилует их при помощи молота и тупого серпа. Двое или трое из числа членов Совета ИРА, по всей вероятности, члены партии, но сама по себе ИРА – это либо добропорядочное, старомодное патриотическое освободительное движение, либо беспощадная преступная организация – в зависимости от того, насколько близко вы к ней находитесь.

— Ну и почему же вы вступили в нее?

— Потому что ирландцы – мой народ! Потому что я узнал о Волфе Тоне и Патрике Пирсе задолго до того, как кто-либо в моей семье догадался рассказать мне о Джордже Вашингтоне. Потому что я наглотался историй о голоде вместе с молоком матери. Во всем Южном Бостоне не найдется, наверное, ни одной семьи, в которой нет предков, зарубленных солдатами Кромвеля, или же убитых во время восстания девяносто восьмого года, или же умерших от голода, или же забитых чернопегими. Эти воспоминания записаны на знаменах нашего племени!

Джиллспай стал расспрашивать меня о моих детских годах, но там не обнаружилось никаких темных пятен. У меня было счастливое детство, я делил свое время между нашим семейным домом в Бостоне, домом отца на мысе Код и его предприятиями. Это были самые разные заведения – от бара «Зеленая лютня» в Чарльзтауне до пристани в Веймуте, но самыми прибыльными были принадлежавшие отцу бордели в Сколлей-Скуор.

— Бордели? – с отвращением произнес Джиллспай.

— Их снесли, – сказал я, – чтобы выстроить новое здание муниципалитета. Но многие не заметили разницы.

— А ваша мать? Как она относилась к занятиям вашего отца?

— Моя мать поклонялась Святой Деве. Она верила, что каждая мать рождена, чтобы страдать, и не желала ничего иного. Она терпела моего отца и обожала своих троих детей.

— Но вы, наверное, были сущим наказанием для нее? – Джиллспай улыбнулся, желая показать, что он не имел в виду ничего обидного для меня. – Мы взяли на себя труд раскопать заведенные на вас старые полицейские дела.

— Я же говорю вам, мама верила, что все женщины рождены для страданий. Об этом твердили ей священник и монахини, и она была убеждена, что так и должно быть. В моих полицейских досье не было ничего страшного, обычные для подростков проступки. В первый раз я попал под суд за то, что избил человека, оскорбившего мою сестру, а два года спустя – за то, что принимал краденые вещи.