Книга Негодяй, страница 101 – Бернард Корнуэлл

— Что же мне им сказать? Что ты вскоре принесешь деньги?

— Конечно, – ответил я, зная, что не сделаю этого.

— Пять миллионов, а? – Симас рассмеялся. – А я помню времена, когда мы с тобой не могли наскрести и фунта на двоих.

— У нас частенько не было ни гроша в кармане, – сказал я, – но все равно это были хорошие времена.

— Да, правда. Тогда было лучше, чем сейчас.

— Тебе не нравится здесь?

— Нет, не в этом дело. Бостон мне нравится.

Он бросил свою сигарету на пол и раздавил ее ботинком. Кожа на лице у него была вся в оспинах, но, несмотря на такой изъян, девушки всегда бегали за ним. Но Симас, совершенно хладнокровный, когда дело касалось ружей и бомб, становился малодушным и беспомощным, когда общался с женщинами. Если Ройзин была одна в нашей квартире в Белфасте, он предпочитал сидеть на ступеньках лестницы, чем разговаривать с ней без моего участия. И не потому, что не любил женщин, просто они подавляли его своей красотой и силой.

— Бостон-то сам хорош, – произнес он кислым тоном, – город бобоедов. Откуда такое чудное название – город бобоедов?

— Так что же тут плохого, в этом городе бобоедов?

— Да ничего плохого. Люди даже приятные, но дело в том, что здесь не чувствуешь себя дома, правда? Пиво здесь чертовски холодное, летом жарко, как в аду, и все постоянно смотрят паршивый нетбол по телевизору! Разве эта чертова игра для мужчин? Это же занятие для девочек, говорю я им.

— Эта игра называется баскетбол, – объяснил я ему, как будто он и сам этого не знал, – и весь Бостон увлекается ею.

Он рассмеялся и покачал головой.

— Я скучаю по Дерри, Поли. Мне недостает его. Я знаю, что это не бог весть какой город, может, он не стоит и гроша, но все равно я тоскую по нему.

— А я скучаю по Белфасту, – сказал я. И действительно, я любил этот город. Это был грязный, безобразный, замызганный город, и все же я никогда не был так счастлив, как тогда, когда жил в нем. На первый взгляд он казался мрачным – всюду разрушенные бомбами, запущенные дома, и все равно, там даже выложенные кирпичом улицы были пронизаны остроумием и согреты дружеским теплом.

Симас криво улыбнулся.

— Я иногда думаю, что, если бы они отпустили меня домой хотя бы на денек, я бы от чистой благодарности расцеловал бы «Подмастерье». – Он горько рассмеялся. – Я сказал об этом одному парню здесь, и представляешь, он даже не знает, что это за «Подмастерье»! Он даже об оранжистах^[31] не слышал!

— Это не их вина, – сказал я. – Они любят Ирландию, действительно любят, но они не хотят знать, какое там сложное положение. Не вини их, Симас, сердце у них на месте.

Но Симас не хотел слушать мои доводы.

— Какой-то парень полгода тому назад рассказывал, что эти проклятые англичане построили газовую камеру в Лонг-Кеш и систематически уничтожают католическое население! – Симас скорчил гримасу. – Я говорю – это сущая чепуха! Я сам не люблю этих проклятых англичан, но дойти до такого! Я, конечно, не стал спорить – какой смысл?

— Разумеется.

Он рассмеялся.

— А твой шурин тоже хорош, а? Ему видишь ли, набили морду в Бэллимерфи! И теперь ребята раздувают эту историю. – Он покачал головой. – Но каков сукин сын этот Патрик! Я понимаю, Поли, он член твоей семьи, но он сущий мерзавец!

— Я знаю, он просто гад.

— Но настоящая семья – это совсем другое дело! Отец у меня умер в прошлом году, и я не смог быть с ним, когда он умирал. Это несправедливо, когда сын не может побывать на отцовской могиле. И мать у меня плоха – что-то у нее с легкими, она дышит с трудом. Брат написал мне, но что я могу сделать?