Книга Журналист. Фронтовая любовь, страница 285 – Андрей Константинов

— А что, должен?

— Просто он почти двадцать лет отработал в московском корпункте шведского государственного телевидения. У себя на родине считается одним из ведущих экспертов по России.

— Знаем мы тамошних экспертов, – проворчал Митя.

— Нет, этот как раз один из немногих вменяемых. Между прочим, начинал карьеру как военный переводчик. Но сейчас я не об этом. Представь, идет трансляция. Малькольм сидит у меня за спиной, в процесс почти не вмешивается, дует одну чашку кофе за другой. И тут объявляют вас с Еленой.

— С Элеонорой.

— Да, с Элеонорой. Вы встаете, идете на сцену. И тут сзади Малькольм ка-ак рявкнет: «18-ю камеру! Живо!» Ну, мы – люди подневольные: продюсер прикажет, мы делаем. Переключаю камеру, затем оборачиваюсь и спрашиваю: «Босс! А какого хрена? Теперь с этого ракурса зрителям видно, что у парня изрядно помялись фалды смокинга». А Малькольм отвечает: «Да и наплевать! Зато посмотри, какая у этой русской задница!»

Мужчины расхохотались.

— Я снова пропустила что-то интересное? – поинтересовалась возвратившаяся из дамской комнаты госпожа Розова.

— Пан Гжежек рассказал мне презабавный анекдот.

— Вот как? А мне расскажете?

— Э-э… Не уверен, что он вас развеселит. Это такой специфический, сугубо мужской юмор.

— Понятно. Что-нибудь про сиськи или задницы?

Мужчины переглянулись.

— А давайте-ка выпьем? – предложил Митя.

— Да-да, в самом деле, – спохватился пан Гжежек. – Как это у вас говорят: «На ход ноги»?

— Не понял? Ты что собрался отчаливать?

— К сожалению, мне пора. Звонила Марта, сказала, что младшие дети поставили ультиматум: пока отец не вернется – спать не лягут. Хотят показать мне рождественскую сказку, несколько недель репетировали.

— Как здорово! – восхитилась Элеонора. – Разумеется, вам надо немедленно отправляться. Организаторы закрепили за нами машину, если хотите, мы можем попросить Марека…

— Нет-нет, благодарю. Сейчас за мной заедет старший сын. Итак, прошу поднять бокалы. Я хочу выпить за своих русских друзей – старого и, хочется верить, нового. Вы позволите, пани Элеонора, отныне и вас считать моим другом?

— Почту за честь.

— В таком случае, надеюсь, на прощание пани позволит мне один, исключительно дружеский поцелуй?

— Пани позволит, – улыбнулась Элеонора, подставляя щечку.

— Берегись, дружище! У пани очень стойкие духи. Как бы твоя Марта не…

— Ты просто мне завидуешь, Дмитрий. Кстати, ты встретился с Лорой Бернстайн? Она снова о тебе спрашивала.

— Да, мы расцеловались в зале. Но во всей этой суете толком поговорить не получилось.

— Для разговоров у вас есть еще завтрашний день. Тем более что Лора тоже остановилась в Paris Prague… Все, друзья. Еще раз прошу меня извинить – убегаю.

— Счастливого Рождества, Гжежек!

— Счастливого Рождества, пани Элеонора!..

С этими словами почтенный отец семейства ретировался, чуть ли не впервые за этот церемониальный вечер предоставив лауреатов самим себе.

— Какой приятный чех. И ответственный в придачу. Не могу себе представить, чтобы кто-то из мужиков с нашего канала променял халявный банкет на вечер в кругу семьи… А сколько у него детей?

— Четверо. Трое сыновей и дочка. Самая младшая. Благослава.

— Бла-го-сла-ва. Красивое имя.

— Мать зовет ее Блаженкой, а братья – просто Славкой. Папина любимица.