Онлайн книга «Журналист. Фронтовая любовь»
|
Андрею и в самом деле почудился на перекошенном лице Кукаринцева некий отпечаток, и он вспомнил, как рассказывал однажды Сиротин, что иногда действительно на войне трудноописуемая словами отметина смерти проступала сквозь черты живых еще людей… Кукаринцев, казалось, успокоился, он с интересом посмотрел на Обнорского и спросил почти спокойно: — Где гарантии, что ты развяжешь меня, когда я тебе про твоего дружка расскажу? Андрей покачал головой: — Я тебе слово даю. А других гарантий ты все равно не получишь. Кука усмехнулся и кивнул: — Ну что ж, студент. Посмотрим, чего твое слово стоит. Ну так что тебя интересует? Как Новоселов согласился газом травануться? Сам догадаться не сумел? А ведь просто все. Помнишь, какой это день был? У Андрея словно щелкнуло что-то в голове, замкнулся какой-то контакт, и он, пораженный, прошептал: — Ирина… — Правильно мыслишь, Палестинец. Дошло наконец-то. Значит, не совсем ты безнадежный, попал бы вовремя в нормальные руки – глядишь, и из тебя бы толк получился… Илья твой, кстати сказать, мужчиной оказался… Не сучил ножками, не плакал. Сообразительным он парнем был, понял, что ему все равно конец, зато ушел красиво, бабу свою за собой не потянул. Я ему честное предложение сделал: либо он сам себя кончает и соответствующее письмо пишет, либо при невыясненных обстоятельствах погибает, но тогда у его жены на таможне в Триполи наркотики находят. Знаешь, что с такими бабами в Ливии делают? — Знаю, – прошептал Обнорский, глядя на сидящего перед ним выродка остановившимися глазами. — Ну вот, – кивнул Кукаринцев. – И Илья знал. Мужа находят убитым, жену тормозят на таможне с наркотой… Значит, разборки с местными самсарами [116] у семейства Новоселовых были… Даже если бы и выдали потом Новоселову нашим – она из здешней тюрьмы свихнувшейся калекой вышла бы… Здесь ведь специальных тюрем для женщин нет… Обнорский и сам это знал. В 1987 году в Триполи двух жен советских офицеров поймали в супермаркете на мелком воровстве и отвезли в тюрьму, где сидели местные уголовники. Когда через три дня посольство добилось их освобождения, несчастные женщины даже не могли уже ходить – трое суток их насиловала без перерыва вся тюрьма… — Ну и все, – продолжал между тем Кукаринцев. – Он письмо написал, сам баллон газовый в спальню оттащил. Хорошо держался парень. Мне – хочешь верь, хочешь нет! – даже как-то обидно стало, что из-за этого пидора Выродина приходится такие дела делать. Не полез бы Илья в тот самолет – ничего бы и не было. Да, видать, судьба… Кстати, раз уж у нас такой разговор откровенный пошел, скажи мне, где прокол вышел? Я вообще-то и сам догадываюсь, но уж так, для развития кругозора… Обнорский долго молчал, потом достал очередную сигарету и закурил. — Креветки, – наконец сказал он. – Илья очень не любил креветки. Тошнило его от них. — Так я и думал, – прищелкнул языком Кукаринцев. – Мне это место в письме тоже как-то не понравилось… Только его уже не переписать было – все мы задним умом крепки… Андрей глубоко затянулся и задал Кукаринцеву вопрос: — Скажи, Витя… А ради чего ты все это наворотил? Что за борта на «Майтигу» приходили? С оружием? Ты, видать, как в Йемене им торговать начал, так и остановиться никак не можешь? Одного понять не могу – что же за страна у нас такая, если запросто целыми самолетами воровать можно… |