Онлайн книга «Журналист. Фронтовая любовь»
|
— Аль-Хамду лиль-Лла! [115] – бросился Обнорский к Сандибаду. – Я уже начал беспокоиться… Как все прошло? — Нормально, – спокойно ответил палестинец. – Пришлось, правда, немного поездить по городу… Но Аллах не оставил нас своей милостью… Между тем палестинцы ловко распеленали куль и вытащили из него бесчувственное тело. Андрей вздрогнул, потому что фигура лежавшего без сознания человека была худощавой и гибкой, очень знакомой… Обнорский вгляделся в лицо пленника – да, это было то самое лицо, которое показывал ему на фотографии Сандибад. Двое молчаливых спутников палестинца усадили безвольное тело в кресло и быстро примотали бинтами руки к подлокотникам, а ноги – к ножкам. Крепежка была очень плотной, чувствовалось, что эти люди выполняли такую работу далеко не один раз. Когда они закончили, Сандибад положил Андрею руку на плечо. — Ну, маленький братец, можешь начинать. Мы будем наверху, никто тебе не помешает. Если потребуется помощь – позови. Он, – палестинец кивнул на примотанную к креслу фигуру, – должен через несколько минут очнуться. Будь осторожен и ни в коем случае не вздумай его отвязывать. Андрею показалось, что Сандибад хочет сказать ему что-то еще, но палестинец лишь взглянул на него как-то странно и неожиданно ласковым движением взъерошил ему волосы… Двое парней, принесших Демина в подвал, уже поднимались наверх, к ним присоединился и Сандибад. Обнорский и человек в кресле остались в подвале одни. Жар у Обнорского внезапно сменился ознобом, его всего колотило, даже зубы едва не начали стучать. Андрей сжал челюсти и постарался успокоиться, хотя на сердце у него творилось просто черт знает что. Ведь если до этого дня все его действия хотя и выходили за рамки обычного, но все же не подпадали под особо тяжкие статьи Уголовного кодекса, то сегодняшняя акция – участие в похищении советского офицера палестинскими боевиками – запросто могла быть квалифицирована как измена Родине. Со всеми, как говорится, вытекающими… И кто там будет потом разбираться, какие мотивы двигали Обнорским… За всеми этими невеселыми размышлениями Андрей даже не заметил, как привязанный к креслу человек очнулся и открыл глаза. Когда Обнорский поднял на него взгляд, Демин уже внимательно его рассматривал, кривя губы в какой-то странной улыбке… Они долго смотрели так друг на друга, не нарушая тишины подвала; у Андрея мигом вылетели из головы все вопросы, которые он хотел задать, его словно заворожили холодные глаза пленника, он смотрел в них и не верил сам себе: неужели все-таки… — Везучий ты, студент, – хрипло выдохнул наконец прикрученный к креслу. – Кто бы мог подумать… — Кука… У Обнорского словно камень с души свалился, потому что голос Демина рассеял наконец все сомнения. Этот голос слишком долго звучал в ночных кошмарах Андрея, чтобы он не узнал его с первых же фраз… Обнорский сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. После того как Кукаринцев узнал его и не стал ломать комедию типа «кто вы такой?» и «что здесь происходит?», на Андрея снизошло удивительное спокойствие. Он придвинул второе кресло почти вплотную и сел в него, закинув ногу на ногу. Губы Кукаринцева продолжали кривиться в ухмылке, обнажая желтоватые зубы. Андрей, словно вспомнив что-то, спросил Кукаринцева: |