Книга Миля над землей, страница 145 – Лиз Томфорд

— Когда семь лет назад меня пригласили в «Чикаго», у меня уже была определенная репутация со времен учебы в колледже. «Чикаго» искал защитника, кого-то, кто мог бы защищать других парней на льду, и я подошел по всем параметрам. В следующем году я как бы продолжил в том же духе, но только в следующем сезоне, когда обменяли Мэддисона и мы в итоге подписали контракт с одним и тем же агентом, дела действительно пошли в гору. У Рича возникла идея создать для нас эту сюжетную линию. Мэддисон – золотой мальчик в хоккее. Его все любят, и противоположностью этому являюсь я – отличный игрок, которого все ненавидят. Мы на это повелись, и оба сорвали куш на нашем маленьком дуэте. И я не собираюсь врать. Я тогда чертовски наслаждался каждой минутой.

Я понимающе киваю, зная, как сильно Зандерс дорожит своей репутацией.

— До этого года, – продолжает он. – До сих пор в моей жизни не было никого, на кого негативно повлияла бы моя медийная персона. А сейчас тот факт, что ты восприняла меня не таким, какой я есть на самом деле, пугает тебя и чертовски убивает меня, Стиви. Если бы я мог вернуться на семь лет назад и изменить все с самого начала, я бы это сделал.

— Почему бы тебе не изменить это сейчас?

Он испускает глубокий, смиренный вздох:

— Это – мой образ в хоккее. Я в середине сезона перезаключения контрактов, и «Чикаго» хочет, чтобы я представлял этот образ. Иначе они мне не заплатят. По крайней мере, Рич так считает.

— И это все? Все дело в деньгах?

На его лице появляется чувство вины.

— Ну, на самом деле нет.

— Тогда в чем дело, Зи?

Он не отвечает, его глаза бегают по сторонам, но он отказывается смотреть на меня.

— Мне страшно, – бормочет он себе под нос.

Я недоверчиво усмехаюсь:

— Ты же ничего не боишься.

Он устремляет на меня полный честности взгляд.

— Я многого боюсь. Включая тебя. – Он делает большой глоток пива. – Я боюсь, что если все увидят меня настоящего, то, возможно, им это не понравится. Может быть, они перестанут меня любить. Может быть, «Чикаго» не захочет меня, а ведь именно здесь мои лучшие друзья. Я не хочу играть где-то еще. Людям нравится говнюк и повеса, который проводит кучу времени на скамейке штрафников, но полюбят ли они меня, если узнают, что я предпочитаю говорить об «Активных умах», а не о том, с кем, по их мнению, я сплю? Будут ли они по-прежнему любить меня, когда узнают, что я пла́чу, когда смотрю диснеевские фильмы со своей племянницей? Полюбят ли они меня, если узнают, что я не могу перестать думать о своей стюардессе, которая продолжает считать, что я – какой-то кусок дерьма?

Это заставляет меня сделать паузу.

— Зи, я не считаю тебя куском дерьма. Я думаю, ты куда лучше многих, но ты никогда никому не позволяешь этого увидеть, и я не понимаю, почему ты так стремишься это скрыть. Обычно ты не лжешь, но ты лжешь о том, насколько ты хороший человек? Я не понимаю почему.

— Да потому, Стиви! – Он повышает голос, но не кричит. Он невероятно расстроен, но не я тому причиной. – Раньше я был самим собой, но этого оказалось недостаточно. Ради всего святого, меня бросила собственная мать!

Я пытаюсь дышать, но не могу. Понимание переполняет меня. Теперь все ясно: его страх оказаться недостойным любви исходит от его матери – женщины, которая его бросила.