Книга Цветение кувшинок, страница 14 – Мари-Кристин Шартье

Его уход также наклеил на меня новый ярлык – сироты, и мне до сих пор трудно с этим справиться. Только я и Софи остались в нашей маленькой семье. Мы двое, без отца, без матери. Это странно, как будто мы должны искать ориентиры в огромной пустоте, оставленной нашими родителями.

Это не считая чувства вины: я мало виделась с отцом в последние годы, была слишком сосредоточена на себе, на своих страхах и амбициях, слишком занята, чтобы позвонить, навестить лишний раз. Я убедила себя, что буду чаще видеться с ним, когда окончу докторантуру, или допишу книгу, или опубликую мой роман, в общем, когда-нибудь.

Когда я поделилась этими мыслями с Максом, он посмотрел серьезно и заверил, что отец никогда на меня не обижался, он был счастлив и горд, что я наконец живу своей страстью. И ему было бы нестерпимо знать, что я корю себя за беспечность теперь, когда его больше нет. Софи сказала мне то же самое, но я не знаю, говорила ли она искренне или только пыталась успокоить собственное чувство вины. В конце концов, сестра уехала дальше и на дольше. В итоге смерть папы положила конец годам ее странствий.

В глубине души я знаю, что Макс и Софи правы: не в духе Дени держать обиду на своих дочерей за то, что те следуют за своей мечтой, пусть даже удаляясь от него, но скорбь и рациональность как холодная вода и горячее масло – никогда не смешиваются.

Макс сделал все, чтобы поддержать меня в моем горе, хотя это было нелегко с его загруженностью работой, да и с его собственным горем тоже – Макс очень любил моего отца. Это создало между нами трения. Какое-то время я злилась на него и никак не могла понять причину этой обиды. Теперь знаю, что было легче выплеснуть на спутника жизни весь гнев, который я чувствовала от смерти отца, потому что я видела Макса каждый день, потому что он любил меня, и в глубине души я знала, что он все мне простит.

Прощение прощением, но иные раны порой могут затягиваться очень долго.

Поговорив с матерью, я еще несколько минут лежу в постели. Пустое место Камиллы как будто дразнит меня. Мне хотелось, чтобы она была здесь, когда я проснусь. Ее бегство огорчает меня, хоть я ее и понимаю. Я знаю, что Кам рассердило мое отсутствие вчера вечером, что ей нужно время собраться с мыслями, прежде чем поговорить об этом со мной. В каком-то смысле так даже лучше. После смерти Дени у нас был непростой период, когда мы сначала говорили, а потом думали, и я не уверен, что полностью оправился от этой вопиющей нехватки фильтров.

Я встаю, тру лицо руками, потом запускаю их в волосы. Пора стричься. При одной мысли, что придется планировать это на загруженной под завязку неделе, я ударяюсь в панику, так что спешу выбросить это из головы. Похожу с длинными волосами. Буду выглядеть моложе и вообще классно. Для своих сойдет.

Солнце уже шпарит вовсю. Легким сухим ветерком тянет в приоткрытые окна. Это прекрасное осеннее утро совсем не вяжется с моим настроением.

Я надеваю пижамные штаны и белую футболку, выхожу в коридор. В кухне включаю кофеварку. Ее шум напоминает мне последний раз, когда мы с Кам пытались заняться любовью. Это было в прошлое воскресенье. Она готовила мне кофе, а Шарль, мурлыча, терся о ее ноги. Она была очень красива с длинными светлыми волосами, падавшими на ее белый халат. Еще никогда, с тех пор как мы знакомы, у нее не было таких длинных волос. Когда мы занимаемся любовью, они рассыпаются по ее крепким грудям, и я теряю голову. С этой мыслью я подошел к ней и положил руки ей на талию, слегка притянув ее к себе. Она вздохнула, этот звук был полон сдерживаемого желания, и подалась ко мне, крепко прижавшись ягодицами к моим бедрам и – главное – к самой твердой на тот момент части меня. Я угадал улыбку, тронувшую ее тонкие губы.