Книга Цветение кувшинок, страница 13 – Мари-Кристин Шартье

Ну и ничего подобного. Отец просто выразил мне свое удовлетворение оттого, что я «взял себя в руки», добавив, что наконец гордится мной. Мне же это подтвердило, что презрение, которое я к нему испытывал, куда глубже его одержимости деньгами и престижем. Было мерзко, что уважение отца ко мне неразрывно связано с денежной суммой, поступающей еженедельно на мой банковский счет.

А ведь зарабатываю я кучу денег или нет, я останусь все тем же. Я не изменюсь. И он тоже. В моих глазах отец навсегда останется безобразным, таким же безобразным, как в тот день, когда я застукал его голову под юбкой секретарши, таким же безобразным, как в те вечера, когда он мог часами говорить мне о себе и своих успехах. Хорошо, что я переехал, теперь у меня больше причин не видеться с ним, и так оно лучше.

Я слышу короткий вздох матери. Зная, что эта битва заранее проиграна, она предпочитает сменить тему:

— А Камилла, как она?

— Тоже хорошо.

— Кстати, на этой неделе я прочла еще одну хвалебную статью о ее романе. Он будет допечатан, правда? С ума сойти, какой успех. Я всегда знала, что она далеко пойдет.

— Конечно, Кам лучшая.

— А детки, когда планируете?

Я выхожу из себя:

— Мама! Отстань ты от нас с этим. Не горит.

— Я просто говорю, что вам с Камиллой уже под тридцать. Самый подходящий момент для этого. После определенного возраста женское тело хуже переносит беременность.

— Я передам ей, спасибо, мам. Теперь ты напоминаешь мне папу.

Она не может удержаться от смеха. Ей тоже наверняка помнятся обеды в честь дня рождения моего отца. Хотя Камилла тогда еще не была моей девушкой, она всегда соглашалась сопровождать меня, из жалости. Каждый раз отец не упускал случая сообщить ей срок службы ее яичников. Это очень раздражало Кам, но ответить она не смела.

— Ладно, я с тобой прощаюсь, у меня начинается урок пилатеса.

— Вот как, решила попробовать что-то новенькое?

— Да, балади^[7] мне, пожалуй, не очень нравится. Хорошего дня, дорогой. Приезжайте скорее к нам в Квебек с Камиллой.

— Да-да. Хорошего дня, мама.

Я сбрасываю звонок, закатив глаза: никаких шансов, что это случится.

Розмари уходит, а я иду заказать еще кофе. Сажусь и отпиваю несколько глотков, пытаясь приободриться.

Я закрываю глаза, на меня накатили воспоминания.

В прошлом году, в конце августа, всего через три месяца после выхода моего романа, умер мой отец, Дени. Его нашли в саду перед его домом в Сагене. У него случилась аневризма мозга, когда он стриг газон. Папа не мучился, и это единственное, что утешало меня во всем океане моего горя.

Сегодня мне лучше, хотя это было ужасно тяжело. Словно плыть в густом кошмаре. Казалось, это была дурная шутка, жестокая ирония. Я потеряла мать, и вот теперь потеряла еще и отца. Когда мама умерла, я была еще слишком мала, чтобы в полной мере осознать случившееся. Я выросла с этой брешью во мне, с нехваткой той, кого еще не успела хорошо узнать, той, к кому испытывала лишь детскую любовь, чувство, которое так и не смогло развиться в нечто более глубокое, более сложное.

С отцом все обстояло иначе. Всю жизнь он был моей опорой, один играл роль обоих родителей. Он был именно тем, в ком я нуждалась. Своего отца я знала. Я так много помню о нем: его нежность, его утешительные или подбадривающие слова, его незаурядное умение слушать, его монашеское терпение. Помню выходные на озере, костры во дворе летними вечерами, его любимые песни, его страсть к рыбалке, даже его руки, которые много дней пахли рыбой. Сам по себе это не особо приятный запах, но я ассоциировала его с отцом, поэтому любила. Боль от его утраты куда острее именно потому, что я так хорошо его знала. Часть меня умерла вместе с ним, и я знаю, что мне никогда ее не найти.