Книга Девушка из другой эпохи, страница 206 – Фелиция Кингсли

— Полагаю, это та причина, по которой ты не хотела возвращаться, – заканчивает за меня она, оглядывая Рида сквозь очки. – Причина веская, ничего не скажешь.

— Я делаю этот выбор с тяжелым сердцем. Это не просто банальное увлечение, – объясняю ей я. – Я люблю его.

Гвенда смотрит на меня с жалостью:

— Ах, дорогая, любовь – это прекрасно, но и у пенициллина есть свое очарование. – Она смотрит на часы у себя на поясе. – Имей в виду, возвращение в будущее может оказаться более болезненным из-за искажения событий.

— Искажения событий?

— Что-то в будущем могло измениться, – торопливо объясняет Гвенда. – Осталось пять минут.

— Дело не терпит, да? – Жалкая попытка пошутить.

— Хотите, чтобы я оставила вас одних? – предлагает она.

— На мой взгляд, можете остаться, – отвечает Рид.

Мы отходим к двери, едва переступая ногами. Мои туфли будто превратились в мрамор.

Я смотрю на Рида так, словно никогда не видела прежде, пытаясь запомнить его лицо до малейшей черточки.

— Так что же, мы действительно прощаемся?

— Я всегда буду любить тебя, Ребекка. Не важно, как далеко ты будешь в пространстве и времени, моя любовь найдет тебя и там.

— Не забывай обо мне.

— Две минуты, – вмешивается Гвенда, открывая дверь у меня за спиной.

Я ощущаю губы Рида, перехватывающие мой всхлип. Это наш последний поцелуй. Действительно последний.

Потом я больше не смогу его обнять.

Не услышу больше его голос.

Не почувствую его запах.

— Прощай, Ребекка, – шепчет он, все еще прижимаясь к моим губам. Мое лицо мокрое, и я не знаю, от моих слез или от его.

Гвенда хлопает меня по плечу:

— Времени больше нет.

Я отступаю к двери на месте шкафа и смотрю на Рида уже с другой стороны проема. Вижу, как он достает из кармана кусок тонкой белой ткани. Это моя перчатка, та, которую я потеряла на балу с масками, а он нашел.

— Я всегда буду хранить ее.

— Иди же, Ребекка, иди, – подталкивает меня Гвенда.

— А как же ты? – спрашиваю я.

— Мне уже столько лет, что для всех я просто эксцентричная старушка. Здесь мои знания нужнее. Иди же.

Не знаю, как нахожу в себе смелость отвернуться от Рида. Иду маленькими шажками в темноте: единственное, что сказала мне Гвенда, – идти прямо.

Неужели я правда это делаю.

Впечатление такое же, как и когда я шла сюда: узкий, похожий на тоннель проход, вызывающий клаустрофобию, только с каждым шагом на сердце становится все тяжелее.

Несколько раз я останавливаюсь, думая повернуть назад, но меня будто привязали к невидимой веревке, которая тянет меня вперед.

И тут меня засасывает воронка света, лишая оставшихся сил.

— Ребекка? Ребекка, ты меня слышишь?

Меня зовет голос, но я не понимаю чей, я его не узнаю.

— Ребекка, ты в порядке?

Мне стоило огромных усилий просто открыть глаза: я чувствую себя так, словно меня ударили по голове. Хуже, чем после похмелья, когда мы с Мэй праздновали мой недавний день рождения.

Первое, что я осознаю, – это что я больше не в «Хэтчердс» и не в Британском музее: я лежу на кровати, которая напоминает эротический сон – такая она мягкая, эргономичная, удобная.

Не говоря уже о шелковых простынях и идеальной температуре в комнате – и какой комнате!

Это что, Моне на стене? Невозможно, должно быть, репродукция.

Минуточку! Если это Моне, или его копия, учитывая, что художник родился в 1840 году, то я уже точно не в 1816-м.