Книга Девушка из другой эпохи, страница 108 – Фелиция Кингсли

Пенни в отчаянии хватается за меня.

— Мы вернемся, – успокаиваю ее я.

Но Пенни начинает взволнованно шагать по камере, как будто пытается найти способ что-то нам сказать, но мы не понимаем что.

Правой рукой она показывает, как будто пишет.

— Хочешь, чтобы мы научили тебя писать? – спрашиваю я.

Она мотает головой, затем указывает на Селесту, потом знаками показывает, как будто пишет, и указывает на меня. Снова как будто пишет и снова указывает на Селесту.

— Мы с Селестой должны написать? – еще более озадаченно спрашиваю я.

— И-и-а! – кричит она. Показывает на меня, потом пишет в воздухе и снова кричит: – И-и-а!

Идет к своей подстилке, берет бумажный кулек с ломтиками яблок, выбрасывает их, жестами показывает, будто пишет на обертке, складывает втрое и протягивает мне.

Я умоляюще смотрю на Селесту, Азмаля и Рида, но у них, похоже, тоже никаких идей нет.

— Я не понимаю, что должна сделать, – в отчаянии восклицаю я.

— И-и-а, – повторяет она, показывая, что пишет, складывает лист бумаги и протягивает мне, уже не в силах сдержать разочарование.

— Ну-ка хватит кричать, – вмешивается «санитар» – если так можно назвать этих циничных тюремщиков. К нему присоединяется еще один. – Пожалуй, охладим твой пыл ледяной ванной.

Они снимают с Пенни цепь и вытаскивают из камеры, а она извивается, пытаясь вырваться ко мне.

— Самый важный человек в этом деле не может нам помочь, – отмечает Рид.

— Я чувствую себя беспомощной. – Голос у меня дрожит. – Бесполезной! – кричу я, заливаясь слезами. Жуткая дурнота, преследовавшая меня с тех пор, как я вошла в Бедлам, нарастает с каждой минутой, как снежный ком, и вот-вот раздавит меня. Ингалятор мне не нужен, но меня трясет от нахлынувшего ужаса.

— Никто не сможет сказать, что ты сделала недостаточно. – Селеста обнимает меня, и обоняние, уже привыкшее к запаху плесени и грязи, ощущает аромат ее нежных духов. – А теперь идем. Меня в первый раз тоже это потрясло.

Я очень рада, что сегодня вечером не нужно идти на еженедельный бал в «Олмаке», потому что у меня нет ни сил, ни энергии. Я принимаю долгую ванну, энергично растираясь, пытаясь смыть с себя грязь, которую чувствую на коже, но не получается.

Это не грязь, а чувство беспомощности. Невинные жизни, которые можно было бы спасти и о которых теперь никто не вспомнит: Эмили, Бенджамин Харлоу, Пенни.

Что-то их связывает, я чувствую, что близка к этому чему-то и в то же время очень далека.

Меня разрывает между инстинктивной потребностью вернуться в свое будущее, в котором хотя и есть свои недостатки, но, по крайней мере, есть также и попытки признать равные права для всех, и многое уже было достигнуто. Но также мне необходимо остаться в 1816 году, дать возможность быть услышанными тем, кого не слышат, и помочь узнать правду.

И, хотя я не могу в этом признаться даже себе, в будущем нет Рида. А видеть его рядом мне очень хочется.

— Осторожнее, – укоряет меня Люси. – Вы как будто кожу с себя содрать хотите!

— Ты знаешь, какие страдания испытывают пациенты Бедлама, Люси? – яростно фыркаю я. – Они обжигают их кислотой, вырывают им зубы…

— Вам не стоило туда ходить, – отвечает она, передавая мне нагретое у камина полотенце. – Там обитают несчастные души, никому больше в этом мире не нужные. И все же в Уайтчапеле есть люди настолько бедные, что они притворяются сумасшедшими, лишь бы попасть в Бедлам – так у них будет крыша над головой и еда каждый день.