Книга Шаги между нами, страница 43 – Ана Майя

Впервые отправившись в Рим, я пошутила, что встречаюсь с Богом, и была разочарована туристическим антуражем Ватикана. Мне чего-то явно не хватало. Скорее всего, раздражал шум. Для святого места там было слишком много болтовни на всех языках мира. Потом я открыла для себя бесконечное множество церквей по всему городу. Каждая была уникальна по-своему и хранила особую замкнутую тишину. Я поставила себе цель – посетить как можно больше церквей. Я не молилась, меня этому никто не учил. Обычно я зажигала свечи и оставляла деньги в ящиках для пожертвований.

Каких бы демонов я ни приводила с собой в церкви, покой и уединение внутри древних стен всегда обращали их в бегство. Я устроила себе настоящее испытание – посетить все девятьсот церквей и начала вычеркивать их из списка.

Я стала расспрашивать Бастьяна о Чили. Ему понадобилось немного времени, чтобы собраться с мыслями и погрузиться в воспоминания о доме в Кинтеро, виноградниках вокруг Сантьяго, пустынях на севере, пингвинах на острове Качагуа, вулканах и озерах на юге, городе Пукон на озере Калафкен… Его воспоминания напоминали короткие рассказы, в каждом из которых находилось место колоритному персонажу из набора дедушек, тетушек, дядюшек, кузенов, крестных и друзей. Вместе с ними оживала память о праздниках…

— В Чили потрясающая еда, – просиял он. – Ничто не сравнится со сладостью манхара. Это десерт из сгущенки и сахара. Каждый раз, когда я его ем, накатывает ностальгия – он напоминает мне о детстве. – Бастьян на секунду задумался, перебирая в памяти прошлое. – А еще хлеб. Marraqueta con palta! Хлеб с авокадо.

Услышав про авокадо, я нахмурилась. В те времена это был редкий фрукт, еще не ставший культовым, как сегодня.

Голос Бастьяна превратился в легкий тихоокеанский бриз, приподнявший меня над живой балканской землей, на которой мы стояли. Он всегда оживлял свою речь жестами, из-за чего его рассказы напоминали кукольное представление. Я запоминала его движения, текстуру кожи, волоски на руках, форму пальцев.

Мне нравилось, что при каждой улыбке уголки его усов превращались в два острых клинышка, похожие на мохнатые клыки вампира, а на щеках появлялись ямочки.

Мы подошли к пологому участку земли, который цыгане иронично называли la sala – «гостиная». Это был плавный склон, спускавшийся к воде, с травой, покрытой старыми коврами и половиками, собранными за много лет. Металлические шесты поддерживали огромные пластиковые крышки от ящиков, скрепленные проводами, – это создавало иллюзию крыши. Хотя почва была бугристой, вокруг стояли старые, видавшие виды стулья. На одном из них спала пестрая кошка – белая, с квадратными черными и рыжими пятнами. Рядом лежала серая дворняжка. Пиццикато сидел на стуле напротив, закинув ноги на красный пластиковый ящик из-под кока-колы. Он возился со стареньким переносным радиоприемником: то ли разбирал его, то ли просто менял батарейки.

Противоположный берег реки сиял городскими огнями, словно кадр из старого цветного фильма. Прямо у воды стоял типичный деревянный стол для пикника с прибитыми по бокам скамейками. Я присела на столешницу, побоявшись, что если сяду на скамейку, то вся конструкция опрокинется.

Дети, шедшие с нами, подбежали к тощей собаке и кошке и разбудили их. Самая маленькая девочка в малиновом платье подошла ко мне и попросила примерить мои туфли. Я сняла их и протянула ей. Она захихикала, села на землю, сняла башмачки и надела балетки. Конечно, взрослая обувь была ей велика, но девочка не смутилась и даже попробовала пройтись, покружив перед нами. Когда она поднимала ногу, туфля спадала, и девочка скользила по коврам, как на коньках.