Книга На твоей орбите, страница 90 – Эшли Шумахер

— Открывай, – настаивает она. – Давай. Она не кусается.

Едва я приподнимаю крышку, у меня перехватывает дыхание, да так сильно, словно я и правда болею.

Бутоньерка. Прекрасный букетик золотистых цветов на белой ленточке с блестящими звездами.

— Он настоял на брелке-улитке, когда мы заказывали, – говорит Дон.

Я кручу бутоньерку в руках и наконец нахожу крошечную улиточку, лежащую на лепестке розы с тоненькой лентой.

— Сказал, тебе обязательно понравится, – говорит Дон. – Что думаешь?

Я поднимаю на нее взгляд. Она улыбается всезнающе, как часто делают родители. Ответ ей известен. Она просто хочет услышать его от меня.

Но я не скажу.

Не могу.

— Я болею, – напоминаю я ей.

— Мы все чем-то больны, – говорит Дон, улыбаясь шире. – Будем надеяться, что твоя болезнь не от дефицита смелости.

* * *

Сэм

Мне не нужно особо готовиться к балу. Костюм, смокинг или рубашка готовы заранее – спасибо, мам, – да и с волосами ничего не сделаешь, когда они такие короткие.

И в то же время как-то неправильно проводить перед зеркалом меньше пятнадцати минут, ведь я знаю, что где-то там Эбигейл заканчивает приготовления, длившиеся целый день.

Я рад стуку в дверь. Хоть отвлекусь от созерцания ящика с носками и попытками выбрать одну из двух парадных пар.

— Входите.

В комнату заходит папа, смущенно улыбаясь:

— Выглядишь…

— По-дурацки?

Папа качает головой. В кои-то веки в его голосе нет ни капли шутки.

— Нет, сынок, ты выглядишь красиво. Но еще…

Снова он замолкает, будто не может подобрать нужное слово. Качает головой, оставляя попытки, подходит к ящику с носками и достает пару в сине-белую клетку, о существовании которой я совершенно забыл.

— Для капельки шика, – говорит он мне. – Хорошее правило в жизни: всегда можно добавить немножко сумасшествия.

— Очень много «ш», – говорю я.

Он наблюдает, как я сажусь на край кровати и надеваю носки, а потом обуваюсь.

— Предвкушаешь танцы?

Затягиваю шнурки. Просто чтобы не смотреть на него.

— Конечно. Разве не должен?

— Ты будто бы слегка нервничаешь. Немного разозлен, может быть?

— Я не злюсь, – говорю я. – Просто жду лимузин. Разве я злой?

Для папы необычна такая откровенность.

И так же необычно не иметь под рукой мудрого совета.

Поэтому странно видеть его таким потерянным, словно он пытается сказать мне нечто важное, но не знает как.

— Я переживаю за тебя, – говорит он.

Достаточно прямо.

— Не о чем переживать. – Я улыбаюсь. – Чего ты такой странный?

— Ты несколько недель уже ведешь себя необычно. Мама тоже заметила. Я бы даже сказал, многие заметили.

— Тренеры мне ни слова не сказали, – говорю я. – Разве это не самое важное?

Горжусь тем, что смог изгнать горечь из слов до того, как их произнес, но папу не проведешь.

— Сэм, ты же можешь со мной поговорить. Мы с твоей мамой хотим для тебя только лучшего, но, если ты не будешь с нами разговаривать, мы не сможем…

— Не о чем разговаривать. – В этот раз легкость в голосе дается гораздо сложнее, но я справляюсь. Хлопаю папу по плечу, используя самую радостную улыбку. – Все в порядке. Перестань странно себя вести и помоги маме не расплакаться во время нашей фотосессии, ладно?

Папа собирается уходить. Не пойму, доволен ли он разговором, но я закрываю метафорическую дверь. И буквальную тоже закрою, когда он уйдет. С чего это все взялось? Я что-то не так сделал? Дал родителям повод думать, что я не благодарен и не рад?