Книга На твоей орбите, страница 73 – Эшли Шумахер

— Как ты узнал? – спрашиваю я.

Он молчит секунду. Произносит со смирением в голосе:

— Я бегал по району.

Я поднимаю взгляд, пытаясь прочитать эмоции на его непроницаемом лице. Глаза его блестят, одежда все еще мокрая насквозь, а губы сжаты в прямую линию – возможно, это значит, что он волнуется, злится, утомлен, или не значит ничего.

— Как у тебя вообще нашлось время на пробежку после нашего… разговора? – спрашиваю я.

Еще одна пауза, в этот раз длиннее. Наверное, решает, насколько честным стоит быть. Я вижу, что ответ дается ему тяжело.

— Я пошел бегать именно из-за нашего разговора.

— В грозу? – Голос у меня недоверчивый, слегка злой. – А я-то думала, глупо – по деревьям лазить.

— А куда мне еще было идти? – В его шепоте тоже слышатся злые нотки. – Домой не мог. К забору не мог. И к… – Он резко замолкает, делает глубокий вдох и, кажется, считает про себя. Его губы шевелятся. – Прости, – наконец говорит он. – Прости, ты не виновата. Я поступил импульсивно, и это действительно было глупо. Но я поднялся на холм, увидел молнию и побежал к тебе.

Мне хочется что-то ответить, извиниться за то, как обернулся наш разговор – все тот же разговор, который повторяется из раза в раз, – или сказать, что надо было пригласить его внутрь и тогда ничего бы не произошло.

Но я молчу. Гремит гром, свет зловеще мерцает – раз, другой, – после чего все приходит в норму.

Родители тоже замолчали. Мы все смотрим на лампочки, как гадалки в кристальный шар, пытаясь определить, сможем ли в ближайшее время пользоваться телевизором и горячей водой.

Я привыкла видеть маму без пары в компании других родителей. Но ей нормально. По крайней мере, так она отвечает, когда я спрашиваю, не скучает ли она в подобные моменты по папе.

— Я не знаю, каким бы родителем он был, – говорит она. – Семья для меня – это я и ты. По нему я, конечно, скучаю. Каждый день. Но твоим воспитанием я всегда занималась одна. И мне так комфортно.

Интересно, правда ли это. Бывает, я замечаю, как она увязла в разговоре и ей хочется сбежать, но рядом нет другого взрослого, который пришел бы ей на помощь. Или как на школьных мероприятиях, когда родители рассаживаются парами, она сидит одна и выглядит одинокой.

Но здесь, в слабом свете уже не мерцающих огней кухни Джорданов, она совершенно не кажется одинокой. Наоборот. У нее странное выражение лица (наверное, из-за стрессового рабочего дня и максимально стрессового вечера), но поза расслабленная, а улыбка непритворная.

Несмотря на то что наш арендованный дом остался без электричества, а я едва не погибла, несмотря на грозу и на то, что пришлось таскать по мокрому асфальту вещи, которые могут нам понадобиться в ближайшие пару дней, несмотря на то что волосы у мамы мокрые, лохматые и по этой причине свисают до подбородка – чего она терпеть не может, – она выглядит… почти счастливой. Как дома.

И это совершенно не имеет смысла. Но потом я вспоминаю улыбку мистера Джордана («Кита», – вновь напоминаю я себе его голосом), его смех и то, как его глаза похожи на глаза Сэма, когда тот по-настоящему счастлив, и все понимаю. Дон тоже воплощение южного гостеприимства, она дарит тепло и уют, как шоколадное печенье в человеческом обличье.

Уже поздно. Слишком поздно для готовки, как заявляет Дон, поэтому, когда Сэм провожает нас в гостевую комнату и мы перетаскиваем сумки, которые пожарные великодушно помогли нам собрать, Кит собирает пожелания по пицце. Пока мы ждем доставку, Сэм достает чистые полотенца из шкафа в конце коридора и отправляет меня с мамой в ванную на втором этаже, где мы по очереди смываем с себя вымотавший нас день.