Книга На твоей орбите, страница 102 – Эшли Шумахер

Но это не самое невероятное. Бо́льшую часть я знаю по обрывкам разговоров, папиных рассказов о детстве, о том, как он выжил. Он говорил, что понимает, через что я прошел, и что сейчас я в безопасности, хотя в это трудно поверить.

Самое невероятное я слышу после его дрожащего вздоха, когда мама гладит его по спине.

— С Марой я встретился в седьмом классе, – говорит папа. – Ее семья переехала в соседний дом. Однажды я прятался в заброшенном парке за нашими заборами – там мы и столкнулись друг с другом. Буквально. Она шла в одну сторону, я в другую, оба пытались убежать от собственных мыслей.

Я не поспеваю, не могу осознать его слова.

— Ты знал маму Новы?

— Да, – говорит он. – Она была…

Он смотрит на маму. Та улыбается и продолжает за него.

— Мара была для твоего отца солнцем, – говорит она. – Так он ее и называл: Солнышко. И они были очень хорошими друзьями.

Я вглядываюсь в мамино лицо, пытаясь увидеть следы ревности или злости, которых нет, а папа рассказывает, как они с Марой продолжили общаться после школы, во время учебы в университете, как она пришла к ним на свадьбу, а потом…

— И все? – спрашиваю я. – Вы просто потеряли связь?

Папа кивает:

— Недавно твоя мама предложила вновь с ней связаться, но мы с Марой понимали, что навсегда останемся друзьями, пускай и не близкими. Я не хотел вторгаться в ее жизнь.

Огромный поток информации не похож на цунами. Мне не кажется, что я тону – скорее, неуклюже плаваю кругами.

— Но зачем вы говорите это сейчас? – спрашиваю я. – Почему не сказали, когда поняли?

Папа отвечает:

— Потому что Нова рассказала, что произошло с Эбигейл на балу, и мы решили, что тебе пора узнать. Ты достаточно вырос, сынок, причем уже довольно давно, и можешь сам принимать решения о своих отношениях.

Я кладу голову на стол.

— Слишком много всего, – говорю я.

Мама гладит меня по волосам.

— Есть еще что-то, что ты хочешь сказать? – спрашивает она. – Раз уж мы тут раскрываем души.

Я не поднимаю головы, поэтому мама не слышит мое бормотание.

— Что-что? – переспрашивает она.

Я снова бормочу, пробую слова на вкус, пока родители их не слышат, пытаясь понять, подходят ли они мне. Разваливаться больше нечему.

Разве недостаточно расстаться с девушкой во время такого драматичного события, как бал выпускников? Разве недостаточно узнать, что ты еще одно звено в длинной цепи истории, которая повторялась на протяжении нескольких поколений? Может, ты будешь последним звеном, ведь – опять – тебе повезло получить лучших родителей на свете, удачливый ты сукин сын, разве этого недостаточно? На сегодня, на этот вечер в «Браумс», на всю жизнь?

Теперь меня подталкивает папа:

— Сэм, что бы ты ни хотел сказать, нет более безопасного места, чем здесь.

Я вытаскиваю из самой глубины всю свою неуверенность, все те цунами, что накатывали во время каждой тренировки, каждого матча, и заставляю себя вслух произнести то, что мучило меня месяцами.

— Мне кажется, мне не нравится футбол, – говорю я.

Говорю, подняв голову и глядя на родителей, чтобы увидеть, как они расстраиваются, как на их лицах появляются разочарование и отчаяние от осознания того, что они вложили столько времени и денег в неблагодарного дурака-ребенка.

От нервов сводит живот. Родители переваривают сказанное, переглядываются, а затем вновь смотрят на меня.