Книга На твоей орбите, страница 100 – Эшли Шумахер

Вроде ничего не изменилось, но мои воспоминания словно перезаписывают сами себя. Я перебираю их, как игральные карты, от поцелуев на ладони и танца до гонок на машинках и церемоний в Улиткограде, теперь осознавая, что под сенью дерева мы были не одни. Там была и мама. Затерялась на фоне, которого раньше не существовало.

— Наверное, так было надо, – наконец говорю я.

Мама кивает:

— Это моя обязанность – присматривать за своим ребенком.

— Ты когда-нибудь хотела запретить мне с ним играть?

— Хотела, – говорит мама. – Но… я вспомнила Кита. Вспомнила, как, когда мы стали постарше, он говорил, что иногда я была единственным светлым моментом в его жизни. Лучиком света. В детстве он даже называл меня Солнышком.

— Солнышком, – повторяю я. Слезы прекратились. Я хватаюсь за новую информацию, на мгновение забыв про гнев. – Почему я раньше о Ките не слышала? Вы разве не продолжили дружить после его свадьбы? Его жена ревновала?

Мама смеется.

— В Дон нет ни капли ревности, – говорит она. – Нет, мы с Китом разошлись после колледжа. Какое-то время поддерживали связь, но последний раз виделись на свадьбе.

— Но почему?

Мама бросает на меня взгляд, в котором читается «Не ной», но мне все равно. Я изнываю от любопытства.

— Так случается. Иногда людей и вещи из прошлого лучше там и оставить, а не тащить в настоящее. Иногда люди приходят в твою жизнь на определенное время, а потом оно заканчивается и настает пора двигаться дальше.

— Но что-то должно было случиться, – спорю я. – Нельзя быть настолько близкими, быть кому-то солнышком, а потом… просто… перестать.

Кажется, я сказала что-то не то: на глаза у мамы навернулись слезы.

— Такое происходит постоянно, – говорит она. – Иногда намеренно, иногда по воле случая, иногда что-то среднее. И порой все к лучшему, даже если грустно отпускать.

Я открываю рот, собираясь ответить, но мама не закончила. Она поворачивается ко мне, выпрямляется и кладет ладони на мои залитые тушью щеки.

— И, Нова, мне очень, очень жаль, если ты чувствуешь, что из-за моей работы тебе пришлось пожертвовать слишком многим.

Вот теперь она рыдает. Как странно мы, наверное, выглядим: она в своих легинсах, я в звездном платье, сидим у стены под аккомпанемент громкой музыки, раздающейся из-за школьных дверей. Мы с мамой редко следуем традициям, но это выходит за всякие рамки.

— Надо было мне раньше сказать, – говорю я ей. – После Сиэтла, после всей той ерунды с Лиамом, и…

— Нет, я должна была заметить, – говорит мама. – Это моя обязанность, замечать.

— Но ты не можешь заметить, если я специально это скрываю, – говорю я. – Ты же не умеешь читать мысли, а я хотела… Я хотела, чтобы все было в порядке. Потому что я не всегда ненавидела переезды. Но у меня сейчас такое чувство, словно на меня внезапно обрушились все эти заявления в университеты и вроде бы я должна уже спланировать свое будущее, но я не знаю, какое будущее хочу.

Мама улыбается:

— Я тебе рассказывала про свою любимую учительницу? Миссис Манн в старшей школе? Она преподавала рисование. Мы с Китом ходили туда вместе, кстати говоря. Она говорила, что, если не получается нарисовать предмет, попробуй нарисовать негативное пространство вокруг него. Всегда повторяла: «То, чего нет, так же важно, как то, что есть. Определите пространство, которое вам не нужно, и останется только то, чего вы хотите».