Книга Песнь затонувших рек, страница 2 – Энн Лян

Я шагала по деревне, с опаской поглядывая по сторонам. Длинная вуаль щекотала лицо и вскоре намокла от пота и прилипла к лицу, зато ткань притупляла неприятные запахи козлиных шкур, земли и сырой рыбы. Большинство деревенских домов все еще лежали в руинах: в стенах зияли рваные раны, растрескавшиеся камни, усыпавшие дворы, напоминали треснутые черепа. Там, где прошли солдаты У, на земле остались черные отметины: еще недавно здесь полыхали пожары, сверкали мечи и проливалась кровь нашего народа. Картины кровопролития по-прежнему стояли у меня перед глазами, мне не хотелось вспоминать о прошлом, но оно неотступно меня преследовало. Порой по ночам над пыльными желтыми дорогами бледнели призраки моих погибших соседей.

Справа скрипнула дверь, я вздрогнула и вернулась в реальность. Из щели доносились голоса. Глухо закашлялся мужчина. Я зашагала быстрее, крепко прижимая корзину к груди.

Как и всегда, сперва я услышала реку и только потом увидела ее. К монотонному журчанию воды присоединялся гусиный клич, доносившийся из зарослей, над голубой рекой разливалось сладостное благоухание. Расступились вязы, и мне открылась изумительная солнечная панорама речного берега. На ветру колыхалась высокая трава, а вдоль кромки воды поблескивали отполированные голыши, похожие на перепелиные яйца в бело-серую крапинку. На реке не было ни души, и я обрадовалась. Мне всегда нравилось звучание моего одиночества и тихий шум собственного дыхания. Находясь среди людей и чувствуя на себе их взгляды, я часто испытывала странное навязчивое чувство, будто мое лицо и тело не принадлежали мне, словно я существую лишь для того, чтобы другие любовались мной.

Я медленно раскрутила первый моток шелка и опустила его в прохладную речную воду. Промыла, считая до трех, отжала, и по запястьям заструилась вода. Моя работа казалась простой, но большинство людей не догадывались, как она трудна. Немытый шелк-сырец царапал кожу, и та вздувалась розовыми нарывами, мытый становился намного тяжелее и оттягивал руки, как мокрая овечья шкура. Я часто прерывалась, переводила дыхание и расслабляла мышцы. Одной рукой растирала нежную кожу над сердцем. В деревне ходили странные слухи: поговаривали, что моя мать мыла шелк на этом самом берегу, и с неба на нее упала жемчужина, вскоре она забеременела, и родилась я. В этих сказках я выступала как мифическое существо, даже не человек, зато они объясняли, почему в детстве я так много болела и мучилась от боли в груди, которая порой слабела, но никогда не проходила полностью. Иногда мне казалось, что мое сердце треснуло, и, что бы я ни делала, эту трещину не склеить никогда.

Боль усилилась. Я поморщилась, нахмурилась и уронила шелк, подняв брызги. Попыталась выдохнуть. Когда боль нарастала, противостоять ей было бесполезно, я могла лишь надеяться, что она пройдет. Я схватилась за грудь и вдруг услышала крик.

Кричал ребенок.

«Су Су», — промелькнула мысль, но это было невозможно.

Я выпрямилась и прищурилась. Сердце колотилось от боли и страха. Ко мне приближались две фигуры — растрепанная девочка, тонкая, как прутик, и крупный мужчина. Взглянув на него, я похолодела: черные волосы подстрижены коротко. Так стриглись солдаты У.

Чудовище.

Враг во плоти здесь, в Чжуцзи, в нашей деревне. На нашем берегу.