Книга Песнь затонувших рек, страница 8 – Энн Лян

Я собрала промытый шелк, убрала со стола и приготовила ужин. Запасы бобов подходили к концу, рис тоже почти закончился, и, когда я доставала из мешка нужное для каши количество, черпак провел по дну. Сердце сжалось от тревоги, но я велела себе не волноваться. Завтра я намою вдвое больше шелка, и мы его продадим. Денег хватит. Должно хватить. А когда и эти деньги закончатся…

Я запретила себе думать, что будет дальше. Я приучила себя не заглядывать вперед дальше нескольких дней, в обед не думать, что будет на ужин, на заре не гадать, что случится на закате. Порой мне казалось, что вся моя жизнь состояла из повторения необходимых для выживания рутинных дел, и так будет продолжаться до тех пор, пока я не состарюсь и не кончится мое время. Но как я ни старалась, я не могла представить себя старухой, как не могла увидеть конец реки: образ расплывался и растворялся во тьме.

— Тебе помочь?

В хижину заглянул отец — я увидела в дверях его загорелое до черноты лицо. Он не был стариком, но волосы уже начали серебриться на висках, а спина сгорбилась под тяжестью толстых срубленных стволов и гигантского топора.

— Нет, отец, — ответила я. Он всегда предлагал помочь и делал это искренне, но я отказывалась. Наверное, потому, что мне было проще все сделать самой, чем учить его выполнять свою работу, думаю, он даже не умел кипятить воду. Но он все равно был лучше других отцов, что били дочерей за нерасторопность или просто вымещали злобу на беззащитных детях, неспособных дать отпор.

— Хорошо. — Натужно дыша, он прошаркал по комнате, опустился в кресло и вскоре тихо и мерно захрапел. Вода закипела, зеленые бобы всплыли на поверхность и полопались. Я помешала кашу, как учила меня мать, которую в свое время научила тому же бабушка.

После ужина я села у окна, подтянула колени к груди и выглянула наружу. Хотя разрушенные хижины выглядели безобразно и служили напоминанием о войне, прокатившейся по нашему уголку княжества, деревья, полевые цветы и горы переливались насыщенными оттенками зелени и синевы. Густая трава зеленела там, где гнили брошенные трупы, которых из-за нехватки людей некому было похоронить. Недавно с деревьев капала кровь, а теперь с ветки на ветку порхали бабочки.

Природа оправилась быстрее нас.

Теплый ветерок ворвался в хижину и подул мне в лицо. В такие минуты казалось, будто сумерки затаили дыхание и ждут наступления темноты. Я тоже ждала, но чего? Тогда я еще не знала.

Ранним утром следующего дня, когда в небе занималась сонная розовая заря, в дверь постучали.

В наших краях такое случалось редко. Обычно, проходя мимо чужого дома, деревенские просто кричали во все горло: это считалось самым действенным способом общения с соседями. Некоторые и вовсе заходили в дом без предупреждения и приносили угощение и свежие сплетни. С колотящимся сердцем я лихорадочно перебирала в уме варианты: это мог быть чиновник, снова началась война, случилось что-то страшное.

Открыть я не успела: меня опередила мать. Она поспешно накинула верхнее платье на нижнюю рубаху, запахнула его, протерла заспанные глаза. А когда отворила дверь, я ахнула.

На пороге нашего старого ветхого домишки, построенного несколько десятков лет назад, стоял тот самый молодой воин, которого я встретила вчера. Со вчерашнего дня я успела забыть, насколько он хорош собой, как забываешь о боли, когда та проходит. Он переоделся в темное строгое платье и крепче затянул пучок, прическа подчеркивала точеные линии скул и подбородка. Он выглядел иначе, старше. Хотя при первой встрече он показался мне холодным, в его позе тогда чувствовалась непринужденность, а манера общения была беззлобной. Сегодня от этой мягкости не осталось и следа: его проницательные черные глаза смотрели бесстрастно, взгляд ничем не выдавал цель визита.