Книга Когда мы были осколками, страница 26 – Акация Блэк

Чтобы совмещать приятное с еще более приятным, ведь больше всего на свете я люблю слушать музыку и тебя. Но этого я ей не говорю.

— Я знаю, что ты задумала, Лу.

— Я? Ничегошеньки я не задумала.

Она с невинным видом пожимает плечами и, запустив руку в лежащую между нами пачку «Скитлс», забирает у меня второй наушник.

— Рэп? Значит, сейчас ты счастлив. Это потому, что я твоя лучшая подруга, да?

Она корчит из себя наивную дурочку, и у меня снова вырывается смешок.

— Спорно.

Она смотрит на мои губы.

— Люблю, когда ты так делаешь.

— Как?

— Смеешься.

Я опускаю глаза на ее рисунок, чтобы скрыть, как меня трогают эти слова. Ее рука уже привычным жестом ерошит мои волосы, и меня внезапно одолевает желание перехватить ее и поцеловать каждый пальчик.

— Ну же, Лайм, отвечай на вопрос, – снова начинает приставать она, тыкая пальцем в ямочку на моей щеке.

Я закатываю глаза. Это просто смешно: она из меня уже веревки вьет.

— Я люблю музыку, потому что она – единственное, что остается, когда все и вся исчезает. Теперь ты, – пытаюсь я сменить тему.

— Это тупая причина.

— Выкладывай. Я ведь король тупостей.

Она хихикает и опускает голову мне на плечо. Иногда я делаю какие-то вещи неосознанно: например, полной грудью вдыхаю запах ее волос, сверкающих в лунном свете еще ярче.

— Ладно, только обещай не смеяться.

— Ни за что.

Луна делает глубокий вдох – ну вот, просыпается моя любимая королева драмы.

— Мне кажется, на нее всегда можно положиться. Она всегда там, в небе, хоть и каждый день разная. Люди во всем мире смотрят на одну и ту же луну. В детстве, когда я не знала, где мама, мне нравилось думать, что мы видим одно и то же. У нас как будто было хоть что-то общее. В конце концов, раз она назвала меня так, наверное, луна ей нравилась. Сказала же, это тупо, – добавляет она, когда мое молчание затягивается.

— Это совсем не тупо, Лу.

Вот и все, что мне удается выдавить сквозь комок в горле. Крепче прижимаю ее к себе, чтобы разделить боль. Нашу боль. Все, что меня связывает с отцом, – это долбаная гитара, на которой я не могу играть, потому что после этого мне снятся кошмары. Понятия не имею, где он, жив ли. Может, работа копом уже свела его в могилу. Мне он всегда казался хорошим отцом, безумно любящим маму. Что, впрочем, не помешало ему уйти, когда мне было семь, и тем самым открыть путь Майку – моему будущему отчиму и ублюдку, который испортил нам жизнь.

— Ты скучаешь по папе? – спрашивает она, будто читая мысли.

Я и ненавижу, и люблю, когда она так делает.

— Нет.

Я вру.

— А ты скучаешь по маме?

— Нет.

Она врет.

И крепче сжимает меня в объятиях.

— Кстати, она опять прислала снежный шар. Со статуей Свободы. – Она изображает его в воздухе.

В ее голос всегда просачивается горечь, когда она говорит о матери.

— И как ты?

— Хорошо.

— Со мной можешь не притворяться, Лу.

— Я ненавижу ее за то, что она меня бросила, и ненавижу себя за то, что, несмотря ни на что, мне приятно, что она хотя бы вспоминает обо мне, раз отправляет эту хрень. Не знаю, что чувствовать. Но ее эгоизм меня больше не задевает. Она выбор сделала – и это не семья. Мне и без нее хорошо, – продолжает она. – У меня есть папа, бабушка с дедушкой, Камилла, Трэвис, Хендрикс, ты. О, кстати, в этот раз она даже письмо прислала. Нью-Йорк, представь себе, так «невероятен», что она планирует там задержаться на какое-то время, – добавляет она ледяным тоном.