Книга Когда мы были осколками, страница 103 – Акация Блэк

— Ко мне это не относится.

♪ Отпираю дверь кабинета Луны мастер-ключом. Луна, вперив взгляд в пол, так погружена в собственные мысли, что не слышит хлопок. Она что-то бормочет, мечется, как животное в клетке, прикусывает кожу на большом пальце. А затем резко замирает, заметив меня. В простой белой футболке, рваных джинсах с завышенной талией и черных мартинсах она кажется юной и хрупкой. Совсем не той роковой женщиной, которая может поставить меня на колени.

— Да, я не сдала пропуск, подай на меня в суд за это, – бесится она. – А теперь оставь меня одну, пожалуйста. Впрочем, если ты принес мне новый контракт, положи его на стол и уже потом проваливай.

Я почти не слышу того, что она говорит. Замечаю только слезящиеся, опухшие глаза. Из-за того, сколько боли причиняет ей эта женщина, внутри все сжимается.

Луна лихорадочно приподнимает разбросанные по столу бумаги в поисках чего-то. Осторожно подхожу к ней, пока между нами не остается какой-то жалкий метр.

— Она ушла.

Ее плечи напрягаются. Она застывает на середине движения и медленно поднимает голову.

— О ком ты?

— О твоей матери. Она больше не вернется. Я запретил ей доступ.

Она на несколько секунд закрывает глаза.

— Зачем ты это сделал?

Она не кричит. Говорит пугающе спокойно, но, судя по учащенному дыханию, орать ей хочется. Не на меня. А на мать, неспособную увидеть, насколько ее дочь достойна того, чтобы узнать ее получше. Достойна того, чтобы ее любили.

— Что она опять сделала?

— Не хочу об этом говорить.

Я делаю шаг к ней. Она делает шаг от меня.

— Лу…

От моего умоляющего тона ее губы дрожат еще сильнее, и я понимаю, что она вот-вот расплачется.

— Лу, – повторяю я. – Иди ко мне.

Она качает головой и поднимает руку, чтобы удержать меня на расстоянии.

— Если ты ко мне прикоснешься, я сорвусь, а она не заслуживает моих слез.

Но не успевает она договорить, как ее голос ломается, а большие серые глаза все же упускают одну слезинку. Невозможно стоять в стороне и смотреть, как знакомая мне не понаслышке боль убивает ее. Воспоминания о том, как она жалась ко мне каждый раз, когда ее мать не оправдывала возложенных на нее ожиданий, толкают меня сократить разделяющее нас расстояние. И я вжимаюсь в нее. Обнимаю как можно крепче. Несколько секунд Луна слабо трепыхается, пытаясь высвободиться из хватки, но я не пускаю. Я ее не брошу. Не в таком состоянии.

— Что она опять сделала, радость моя?

Она перестает бороться.

Перестает вырываться.

Обвивает руками мою талию и дает волю слезам. Поставив подбородок ей на макушку, прижимаю ее сотрясающееся от рыданий тельце к груди. Она цепляется за мой пиджак, и, заливая слезами футболку, шепчет:

— Проблема была во мне.

Сердце разрывается от того, как она повторяет эти слова. Снова и снова. Отступаю на шаг, чтобы заглянуть ей в глаза, и читаю в них боль девочки, что когда-то завладела моим сердцем.

— Расскажи мне, Лу, – прошу я, остро чувствуя, что тоже не железный.

Проследив, как слезы скользят у нее по щекам, обхватываю ладонями ее лицо и целую веки. Она легонько вздрагивает и, грустно улыбаясь, замогильным голосом говорит:

— Моя мать забеременела и ставит карьеру на паузу, чтобы заняться ребенком.

* * *

Лиам, 17 лет – Луна, 15 лет

— Луна, открывай! – реву я.

Так сильно бью кулаком по двери, что становится больно.