Книга Поэма о Шанъян. Том 3–4, страница 132 – Мэй Юйчжэ

Эти мысли не отпускали меня всю ночь. В полусне я смутно увидела Цзыданя – лицо его было белым как снег. А рядом с ним стояла Ху Яо – с растрепанными волосами и вся в крови… Я резко проснулась в мокрой от холодного пота одежде. Глядя сквозь полупрозрачный балдахин, я прикинула, что сейчас четвертая или пятая ночная стража ^[130]. Небо еще не посветлело, траву осыпало холодной и прозрачной росой.

Сяо Ци в этот момент, возможно, гнал коня по полям сражений.

Я нежно провела пальцами по мягкому и гладкому расшитому атласу. Вторая половина пустовала и была такой холодной. Вдруг глаза защипало, и на подушке расплылось несколько влажных капель.

В огромном дворце две самые благородные женщины во всей Поднебесной практически оказались в одной лодке. Вот только мы были такими разными. Совершенно неважно, что она – императрица, а я – Юйчжан-ванфэй. Перед лицом войны, убийств, разлуки, одиночества, болезней, на грани между жизнью и смертью, мы лишь невинные и беспомощные женщины. У меня не было власти контролировать собственную судьбу, но я могла повлиять на судьбы других. Дело даже не в том, что я могла быть добра и мягкосердечна. Мудрый человек не делает другим того, чего сам не желает получить.

Три дня спустя я, преодолев сопротивление Сун Хуайэня, приказала вернуть Цзыданя в столицу.

Когда он вернулся, ему по-прежнему запрещалось свободно перемещаться по дворцу, каждый его шаг был под строгим контролем. Но он мог спокойно находиться в обществе Ху Яо – он был у нее, а она была у него. Вдвоем одиночество не так страшно. Ху Яо, наконец, начала принимать лекарства, и ее состояние заметно улучшилось.

А я день ото дня начала терять вес. Сколько бы я ни ела, лучше мне не становилось. Придворный лекарь не мог сказать, чем я заболела, и велел успокоить сердце и больше отдыхать. Успокоить сердце… Легко сказать! Война. Помощь беженцам. Нестабильность во дворце. Как можно перестать думать об этом?

Положение моей тети тоже не улучшалось. Жизнь ее подходила к концу. Столько лет она была прикована к постели, сознание ее помутилось, конечности отказали, а глаза ослепли. Она походила скорее на мертвеца. Поначалу я бросала все силы, чтобы вылечить ее, но с каждым днем я все больше и больше теряла надежду. В конце концов я оставила попытки.

Глядя на нее сейчас, я невольно подумала, что лучше бы я не спасла ее в тот день от ножа убийцы. Она могла бы уйти в самый яркий период своей жизни, сохранив былую славу, – она могла бы ступить в загробный мир не подавленной временем и не опустошенной болезнью старухой…

И все же, когда императорский врач сообщил, что дни императрицы-матери сочтены, я все равно не могла с этим смириться. Все родные оставили меня… теперь и тетя покинет меня? Каждый день с огромным трудом, почти через силу, я ходила во дворец Ваньшоу и гуляла с тетей.

Посмотрев в одну из прогулок на ее мирное лицо, я грустно вздохнула. Тетя всегда была самой чистоплотной женщиной во дворце – как я могла отпустить ее с измученным и больным видом? Я попросила А-Юэ принести нефритовую расческу и румяна, усадила тетю и зачесала ее волосы в пучок.

— Ванфэй, прибыл император, – пониженным голосом промолвила А-Юэ.

Я вздрогнула, и нефритовый гребень выпал из руки.

Цзыдань хотел взглянуть на тетю… С тех пор как он вернулся в столицу, я старалась избегать встречи с ним.