Книга В Рождество звезды светят ярче, страница 86 – Софи Жомен

Она указывает кивком головы на Клементину и Луи, присутствующих, ничего не понимая, при этом натянутом разговоре. Александр согласен отступить, но мать уже закусила удила, сейчас ей нет дела до внуков.

— Перестань, Александр, не станешь же ты утверждать, что не знал о проделках вашего отца?

— Мама! Умоляю, здесь дети… – всплескивает руками Стефани.

— Дети, дети… Разве у них нет права знать, что их дед был патентованным бабником?

Алекс и Стефани Артман дружно таращат глаза. Почему их мать решила разоткровенничаться о своей семейной жизни именно в это утро, да еще при Клементине и Луи?

— Что такое «бабник»? – интересуется Луи.

— Почему дедуля был «патентованный»? – подключается к брату Клементина.

Стефани останавливает их властным жестом.

— Дети, ступайте собираться…

— Но мы еще не дое…

— Марш!

Обычно Стефани – сама мягкость, но ее дети знают, что, когда она переходит на такой повелительный тон, возражать ей бессмысленно. Они с разочарованным видом вылезают из-за стола, покидают гостиную и бредут наверх, в свою ванную.

Убедившись, что они остались втроем, Стефани напускается на мать:

— Что на вас нашло, мама? Куда это годится, нести при детях такую ахинею?

— Нет, Стефани, это далеко не ахинея. А то ты не знала своего папашу! Он не первый и не последний, кто вел двойную жизнь. Что поделать, он был всего лишь мужчиной. Прости, дорогая, знаю, ты его обожествляла, но никто не безупречен, то, что он ходил налево, не мешало ему тебя любить.

Вот мать и довела дочь до слез. Та в волнении поворачивается к брату.

Алекс с самого начала помалкивал, только гипнотизировал взглядом мать.

— Алекс, скажи, наконец, что-нибудь!

— Вы знали… – бросает он матери.

— Что ваш отец мне изменяет? Конечно, знала. О таких вещах нельзя не знать.

— С Мари Вердье, – уточняет сын. – Вы знали о ней.

При упоминании имени бывшей ответственной за массовые мероприятия в «Галерее» морщинистые пальцы Эмильены Артман так вцепляются в фарфоровую чашку, что грозят ее раздавить.

— С Мари Вердье, с другой, что это меняет? – произносит она. – Ваш отец был свиньей, как и вся остальная его порода.

Стефани испуганно вскрикивает, в Алексе бурлят противоречивые чувства. Да, конечно, их отец изменял их матери, и ему, как преданному сыну, положено вступиться за ее поруганную честь, но в его памяти всплывают слова из исповеди Мари Вердье.

— Он любил ее… – бормочет он.

Старуха со звоном опускает чашку на блюдце.

— Не смей, Александр!

— Что вы мне запрещаете, мама? Понять по прошествии стольких лет, что папа любил другую? Хорошенькое дело! Знаете, что я думаю? Что он, наоборот, был вам очень верен, даже слишком!

Мать усмехается не то с ненавистью, не то с презрением.

— Верен, говоришь? Тогда объясни, сынок, что это значит.

— Я не знаю и не хочу знать, сколько было у папы любовниц. Зато я знаю другое: его связь с коллегой шла гораздо дальше тайных свиданий в номере отеля. У него были с ней настоящие любовные отношения. Но при этом он оставался с вами, мама. Он так от вас и не ушел. Он вел эту двойную жизнь, выходящую за пределы здравого смысла, чтобы не разбивать вам сердце, чтобы сохранить семью, чтобы не пострадали мы со Стефани. Он хотел быть честным в меру возможности, хотел сохранить верность клятве, которую дал вам, поэтому не ушел, не бросил вас. Вот в каком смысле он был вам верен, мама. Отчасти в ущерб собственному счастью. И я запрещаю вам называть его свиньей!