Книга Апокалипсис 1920, страница 5 – Артем Рудик, Вика Вокс

Йозеф сделал несколько шагов по комнате и остановился у рабочего стола доктора, внимательно всмотревшись в разбросанные по нему бумаги. Вдруг он взял одну маленькую книжицу из груды макулатуры и открыл её. Полистав исписанные страницы, он подозвал меня к себе и спросил:

— Что это за язык такой?

Я всмотрелся. Страницы были изрисованы чудными знаками, каждый из которых был старательно выведен и вписан в длинный последовательный ряд, нигде не прерывавшийся. Это мало походило на привычные слова, да и значки не были похожи на буквы, которые я когда-либо видел.

— Какая-то шифровка, скорее всего. – заключил я.

— Стоит пытаться её разгадать?

— Без ключей и навыков криптографии? Не имеет смысла. Да и, там, вероятно, нечто совсем не относящееся к нашему делу.

Он покачал головой и продемонстрировал мне обложку, на которой красовались большие белые буквы: "Великое проклятие". Затем он начал листать страницы, заостряя внимание на причудливых и не очень аккуратных рисунках, изображавших различные мутации, происходящие при проклятии.

— Доктор, вероятно, очень увлекался изучением проклятия и его влияния на организм. – сказал Йозеф и, в подтверждение своих слов, кивнул на стол, полнившийся похожими рисунками проклятых зверей.

— Неудивительно для того, кто сам подвергся этой напасти. Но это нам всё равно ничего особо не даёт. Прочитать его записи мы всё равно не сможем, если нам с неба не упадёт ключ. Да и даже в этом случае, не вижу особого смысла...

— Смысл взять книжку с собой есть. По крайней мере, когда мы будем говорить с подручным доктора, товарищем Заречным, это окажется дополнительной темой для разговора. Это, возможно, последний с кем погибший говорил перед смертью, и он вполне может что-то знать про его изыскания. Не мог же Шариков в одиночку заниматься всей этой исследовательской чепухой.

— Ну, тогда поехали к нему?

— Э, нет, не сейчас. У меня другой план. Мы идём спать до самого утра. Утром расспросим соседей-работяг о том, что они видели, а уже после поедем на другой конец Москвы. Нам великодушно выделили кровать покойника.

— Ты же не собираешься...

— А почему нет? Не домой же ехать сейчас. Кроме того, когда я был на фронте, то спал на сырой земле, укрывшись одной шинелью. После этого мне любая кровать будет мила и приятна. Да и тебе, насколько я помню, нынче нелегко живётся без своего собственного угла. Хорошо ли отказываться от бесплатных перин?

— Ну да, я, конечно, сейчас практически бездомный, однако...

— Вот и отлично. Я буду спать первым, так как ещё не смыкал глаз за сегодня. А ты постой на вахте.

— Ладно, мы считаем морально приемлемым спать прямо на месте преступления, но зачем нам друг друга сторожить?

— Потому что мы на месте преступления. А ещё потому, что я совсем не доверяю этой свинке. Мало ли что выкинет. Так что давай, я подремлю пару часов, ты меня разбудишь, и я тебя сменю. В восемь опросим местных и двинем дальше.

— Ну как там, с допросом? – спросил меня Феликс, когда я вышел на улицу.

Парень всё время, пока я беседовал с заспанными пролетариями, прождал меня снаружи, натирая до блеска новенькие кожаные сапоги, специально припасённой тряпочкой. Лис говорил, что привычка трястись над чистотой вещей, которые чистыми быть недолжны, осталась ему с тех времён, когда он ещё жил в родительской усадьбе.