Книга Мое темное желание, страница 25 – Паркер С. Хантингтон, Л. Дж. Шэн

— Он много раз с ней виделся, пока ее семья не переехала в Берлин из-за бизнеса. Вообще-то, он был ее крестным отцом. Уверена, ей есть что рассказать о нем.

Я снова взял фотографию Эйлин. На миг мысль о встрече с ней почти меня прельстила. Врачи – люди с аналитическим складом ума, ведь так? Может, я сумею объяснить ей свою ситуацию. Свои условия и положения. Все важные нюансы. Мы подойдем к вопросу прагматично, сознательно и с обоюдной выгодой. Я могу дать ей богатство, статус и привилегии. Только не любовь, преданность и все прочее, что подразумевают настоящие партнерские отношения. Дети у нее тоже появятся, и Эйлин даже не придется делать вид, будто ей нравится, как ее пронзает мой огромный член. Мы могли бы заключить удобное соглашение. Своего рода коммерческую сделку.

Но другая часть меня, гораздо большая, знала, что ни одна адекватная женщина никогда не обречет себя на подобное существование. Во всяком случае, в свободном мире. Все они хотели романтических ужинов, отпусков, достойных Instagram, разговоров по ночам и секса при свечах. Прикосновений. Прикосновений. Прикосновений.

Я не мог прикасаться к людям. И это моя самая страшная тайна. Мне претило касание чужой липкой горячей кожи к моей. Я не пожимал никому руку. Не хлопал никого по спине и не целовал в щеку. Я не обнимался, не нежничал, не целовался. А секс? Вообще не обсуждается. Меня мутило от одной мысли о том, как кто-то лежит на мне. Стоило хотя бы помыслить о поцелуе, от воспоминаний о том, как я был заточен под безжизненным телом моего отца, тотчас возникало чувство, будто по коже хлестали кожаным ремнем с шипами.

Я решил пощадить папину крестницу.

— Нет. – Я разорвал фотографию женщины и рассыпал обрывки по полу, как конфетти. – Не интересует.

— Я никогда не надену платье, которое купила на его свадьбу. – Селеста Айи покачала головой, одним глотком допила виски и жахнула бокалом по тележке с напитками. – Надо просто пойти в нем на свидание.

Мама разгладила пиджак, продумывая свой следующий шаг.

Я оскалился.

— Что?

Она стояла, расправив плечи и гордо вскинув голову, в безупречном костюме и с такой же безупречной прической. Но я знал, что внутри она теряла самообладание. Что я каждый день разбивал ей сердце, затем просыпался по утру и повторял все снова.

— Ты гей? – выпалила она на одном дыхании. В ее голосе не слышалось осуждения, скорее отчаяние. Мольба объяснить последнее десятилетие. Сказать что-то хоть с толикой смысла, чтобы она смогла понять, почему я не могу найти жену. Должно быть, она много лет хотела задать этот вопрос.

— Нет. – В таком случае не был бы одинок.

— Ты же знаешь, что можешь мне сказать…

— Я не гей. Дело не в этом.

— Тогда в чем?

В моей неспособности терпеть тех, кого не могу использовать. А уж тем более выражать к ним теплые чувства.

— У меня есть стандарты.

— Которым никто не отвечает.

— Ну, они не сказать чтоб социальные. Как и их носитель.

— До меня дошли слухи. – Мама сложила руки за спиной и подошла к противоположной стене. По обеим сторонам от нее оказались мои полотна Дэмиена Херста и Уорхола. – Что на вечеринке ты был с какой-то девушкой.

Я напряг челюсти при упоминании этой маленькой беглянки.

— Да она вообще никто.

— При этом ты провел с ней три часа. – Мама окинула меня оценивающим взглядом, вернулась к журнальному столику и вынула полароидные снимки из-под бабл-ти Айи. Смахнула конденсат. Мы с мамой похожи в том, что не терпели изъяны во всем, что делали.