Книга Год моего рабства, страница 99 – Лика Семенова

Он сильнее прижал меня к себе, пальцы прошлись по шрамам:

— Ответь и ты, Мирая: тебя били? Еще раз? Вчера?

Я лишь покачала головой:

— Почему ты об этом спрашиваешь?

Теперь уже он качал головой:

— Не хочу, чтобы на твоей спине прибавилось шрамов. Мне не нравятся такие украшения.

Я положила ладонь ему на грудь:

— Это не ты решаешь…

Мне вдруг разом стало пусто и холодно. Я забылась. Настолько, что выпала из реальности. Грейн — лишь гость. Он придет и уйдет. А я останусь.

Он вновь прошелся ладонью по моим шрамам:

— Пока, к сожалению, не я. Но я знаю, что делать.

Грейн смотрел Мирае в спину, когда она уходила. На гибкую тонкую талию, на водопад спутанных волос. И в груди колотилась жгучая потребность, чтобы она обернулась, посмотрела. Хотел увидеть ее лицо, перед тем, как она исчезнет за проклятой дверью, погрузившись в ненасытное брюхо Кольер. Это было похоже на глупую сентиментальную сцену прощания, какие описывают в дрянных книжонках, которые он читал в детстве, таская у сестер. Гадостное предчувствие, будто выйдя в эти двери, она уже больше не войдет. Никогда. Оно разливалось в утомленном теле до тремора, до зудящего беспокойства, до сбившегося дыхания, до сцепленных зубов. Грейн не мог дать этому чувству внятного объяснение, будто, как припадочная мачеха, стал подвержен каким-то мистическим знакам. Глупым знакам, за которые отец поднял бы его на смех

Мирая не оборачивалась. Медленно шла к двери, где ждала рабыня Элара. Кажется, Пандора… или Пальмира… Пальмира. И если вальдорцы за ее спиной стояли, опустив головы, не смея смотреть на высокородного господина, та не сводила с Грейна глаз. Недопустимый пристальный взгляд. Невозможный для рабыни. Впрочем, Пальмире позволялось больше остальных. Сложилось ощущение, что Элар даже доверял ей. Красивая фигуристая девка очень сомнительного происхождения. Грейн готов был поклясться, что перед ним чистокровная имперка. Чистокровная, как и Мирая…

Имперка метнула взгляд на Мираю, тронула ее за руку, когда она приблизилась. И Мирая будто сжалась, опустила голову.

Грейн шагнул вперед:

— Стойте. Мирая, подойди.

Мирая вздрогнула, услышав его голос, но так и не обернулась. Встала истуканом. Медлила.

— Я велел подойти.

При рабах он не мог просить, хоть эти слова и отзывались внутри скрежетом. Он не хотел ей приказывать.

Пальмира вскинула руку, посмотрела на прибор на запястье. Подняла голову:

— Прошу прощение, ваше высокородие, но время вышло. Рабыню следует увести. Так полагается, господин.

Он заметил, что Мирая взглянула на имперку и едва заметно кивнула. Та отвела глаза, а Мирая, наконец, повернулась. Опустила голову, глядя себе под ноги, но все же подошла. Бледная, будто испуганная. Грейн мягко коснулся ее подбородка, вынуждая поднять голову, заглянул в лицо. Мирая тут же опустила влажно блеснувшие глаза. И внутри сжалось, завязалось узлом. Грейн не хотел ее отпускать, выпускать за эту проклятую дверь. Он не давал ей никаких обещаний, нельзя обещать то, в чем не уверен, но…

Грейн развернулся к рабам спиной, закрывая Мираю своим телом. Провел большим пальцем по ее щеке, прошептал:

— Посмотри на меня.

Она подчинилась, и с ресниц сорвались две крупные капли. Проклятые мистификации! Но казалось, что она тоже что-то чувствовала. Она коснулась ледяными пальцами его груди, пытаясь хило оттолкнуть: