Книга Год моего рабства, страница 58 – Лика Семенова

Дрогнула цепь ошейника за моей спиной, и тут же металлический обод впился в горло. Я приподнялась, чтобы не задохнуться, потянулась. Наконец, с трудом встала. Я вдруг лихорадочно попыталась угадать, кого увижу, будто от этого зависела моя жизнь, но вновь не было ни единого предположения.

Вдруг щеку обожгло, голова запрокинулась. Пощечина… Следом — еще. Пару раз я получала пощечины от мамы. За дело, разумеется. Думаю, она била скорее для острастки, не в полную силу. Быстрые хлесткие шлепки. Сейчас было похожее ощущение. Будто этому ублюдку недоставало то ли сил, то ли желания. Слабая ленивая рука.

Вновь тишина. Похоже, меня разглядывали. Молчание моего мучителя, биение сердца в висках, покалывание в щеках, щебетание птиц и жужжание оранжерейных насекомых. Эта пытка неведением была хуже всего прочего. Я хотела знать. Я имела право знать. Я глохла от этого желания.

Все напряглось внутри, когда я почувствовала, что повязка на лице слабнет. Я, наконец, открыла глаза, но пока не различала перед собой ничего, кроме мутных пятен. Зелень оранжереи и большое небесно-голубое пятно. Но когда зрение восстановилось… я не хотела верить, что вижу перед собой женщину.

Она совсем не изменилась с той кошмарной встречи, молодая жена Пия Мателлина. Кажется, ее звали Урсулой. Даже в нежных голубых складках все так же виднелся живот. Еще маленький, но уже заметный. Она снова была беременна.

Я совершенно растерялась. Смотрела на нее, и только и смогла выдавить:

— Вы?

Ее губы презрительно скривились:

— А ты хотела увидеть кого-то другого, дрянь?

Я с трудом сглотнула:

— Зачем?.. Зачем?

Ее синие глаза бешено вспыхнули, и она снова ударила меня по щеке:

— Ах, зачем? И ты еще спрашиваешь, тварь? У тебя короткая память?

Я покачала головой:

— Я не знаю. Клянусь, не знаю.

Она вцепилась в мои волосы, оттягивая. Я хотела ослабить ее хватку, но не смогла поднять руки. Она дышала мне в лицо, глядя сверху вниз с высоты своего роста:

— Так ты не знаешь… Конечно, ты не знаешь, что такое потерять ребенка по вине подобной твари. Мальчика! Сына! Слышишь, ты?

Урсула дернула с такой силой, что казалось, будто в ее кулаке остался клок волос. Но эти обвинения были настолько невообразимы, что я растерялась, впала в оцепенение. Наконец, я покачала головой:

— Но при чем здесь я? Что я сделала вашему сыну?

Она вновь вцепилась в мои волосы, дышала прямо в лицо:

— Я пришла лично сообщить тебе, что ты сгниешь здесь. Я прослежу, чтобы ты насладилась всем спектром ощущений. Испытала все возможные радости этого места.

Я не могла оторвать взгляда от ее раскрасневшегося лица. Мраморная кожа от возбуждения пошла уродливыми багровыми пятнами, в глазах горели острые лихорадочные искры. Она то и дело облизывала пересыхающие губы и будто отплевывалась. Я бы сказала, что она безумна, вероятно, так и было, но мне это не сулило ничего хорошего. А впрочем… чего мне было терять, тем более теперь, когда все встало наконец, на места? Хуже быть не может.

Гадина ухватилась за мой подбородок, склонилась к самому лицу:

— Ты здесь сдохнешь. Медленно и мучительно, день за днем превращаясь в самую грязную похотливую шлюху. Тобой станут распоряжаться, как самой дешевой дрянью. Я так прикажу.

Я все смотрела в ее глаза. Злые, колкие, воспаленные. В них плескалась ярость. Фанатичная, беспредельная. Я ненавидела ее, эту истеричную тварь. Ненавидела как никого, никогда в жизни. И это было невыносимо.