Книга Год моего рабства, страница 61 – Лика Семенова

Уже несколько часов дом гудел, будто случилось что-то непоправимое. Вибрировал от непрекращающегося нервного визга. Истерика заползала на половину отца, просачивалась в крыло Грейна. Стелилась по тайным ходам, заполняя все щели.

Что за дерьмо на этот раз?

Урсула вновь билась в припадках, рыдала, и вокруг нее суетились все — от домашнего медперсонала до последней комнатной рабыни. Лишь отец так и оставался в своем кабинете, не в силах на это смотреть, и даже распаковал стратегический запас, которым его снабжал Ледий. Дарну.

Отец так и не смог дознаться, где была эта стерва — ее рабыня-асенка либо впрямь ничего не знала, либо, что вероятнее, преданно молчала из страха перед госпожой. Боялась ее, как огня. Рабыню можно убить, но рта она не раскроет. Управляющий доложил, что платье Урсулы было влажным, будто та попала под дождь. Где ее носило? Приставленная охрана сообщила, что она доехала в личном корвете до торговых галерей в пределе Четырех лун и пробыла там несколько часов, до самой ночи. Но ничего не купила, что казалось довольно странным. Урсула, как никто, умела тратить отцовские деньги. Но задавать ей вопросы, тем более сейчас…

Отец боялся повторения прежнего кошмара, когда Урсула родила раньше срока мертвого ребенка. Чистокровного сына, как он и мечтал. Сына! Как сказали врачи, виной была чрезвычайная нервная возбудимость и любовь этой истерички к сильным успокоительным, которые она глотала, вопреки медицинским запретам по поводу и без. Триггером могло служить все, что угодно: от дуновения ветра до неосторожного взгляда — малейшая зацепка, и Урсулу уже трясло, а с губ срывалась невообразимая брань. И находиться в доме порой становилось невыносимо. Сейчас, когда эта ненормальная снова была беременна, препараты строжайше запретили. За этим запретом должны были следить все, до самого последнего раба. И, разумеется, угождать, упреждая любую блажь, лишь бы не пошатнуть ее слишком хрупкое умиротворение. Весь дом ходил на цыпочках. Отец же предпочитал как можно реже видеться с женой. Ни о какой любви, конечно, речи не шло. Он даже мог развестись на законном основании, и поводов было предостаточно, но эта ненормальная — единственная, кто почти родила ему законного чистокровного сына. Единственная из шести жен. Пий Мателлин вцепился в нее, как в последнюю возможность. Мать Грейна не принималась в расчет: не высокородная… да и женой никогда не была… Грейн не любил вспоминать об этой женщине — она продала его, почти как раба, когда ему было десять. Она не заслуживала воспоминаний. Единственное, от чего Грейн так и не смог и не захотел избавиться — от собственного имени. Отец назвал его Верком, так и представлял. Но при звуке этого чужого имени Грейн не мог сдержать омерзения, будто слышал собачью кличку. Фальшивую и неуместную. Его будто обезличивали, выправляли, лишая всего, чего только возможно. Многое в его жизни было фальшивым. Грейн хотел, наконец, определенности. Любой. Даже если утратит мифическое звание наследника.

Поначалу Грейн лез из кожи вон, чтобы быть, как они все. Одежда, манеры, жесты, образованность. Глотал необходимые науки, как оголодавшая собака подачку. Но даже когда сравнялся с высокородными сверстниками, все равно оставался лишь полукровкой. Он читал это в каждом взгляде отца, от которого так ждал похвалы. Но видел лишь горечь и сожаление. Запасной сын. Сын на самый крайний случай…