Книга Год моего рабства, страница 63 – Лика Семенова

Но даже эта мысль оставила равнодушной. Я все еще парила, обласканная ветром, легкая, беспечная. Меня наполняла какая-то томная зудящая нега. Разливалась, будто задевая что-то внутри, и исчезала, словно дразнила. И мучительно хотелось ощутить ее снова, почувствовать, как скручивает внутри до томительной едва уловимой пульсации, проносится по коже волной жара. Хотелось усилить это чувство, увеличить многократно, насытиться им до изнеможения. Раствориться. Но чтобы это длилось бесконечно.

Я, вдруг, словно отяжелела, замерла, приоткрывая рот, и меня скрутило от невообразимого знакомого ощущения, которое пронзало каждую клеточку, приливало нестерпимым жаром к щекам, отдалось дрожью. Я запрокинула голову и застонала в голос. Жадно хватала ртом воздух и, наконец, открыла глаза. С явью вернулись отголоски дерущей боли, которые расползались по спине. Я возвратилась в проклятую реальность.

Белое. Много стерильного белого. И характерный запах, который ничем не напоминал соленую горечь моря. Медблок. Я лежала на животе, щека елозила по плоской маленькой подушечке. Я с трудом оторвала голову, чтобы осмотреться, и обнаружила, что совершенно раздета. Что-то горячее скользнуло по внутренней стороне бедра, заставляя меня обернуться. Спину вновь тронуло, будто кислотой.

Лигур.

— Реакции на грани яви и беспамятства всегда самые правдивые. В них не вмешивается разум. В них не вмешивается спесь или страх. Так обнажается настоящая сущность.

Хотелось орать. Так, чтобы заложило уши, чтобы лопнули перепонки. Я чувствовала, как стремительно краснею, до жжения. Даже волосы на голове зашевелились, я буквально ощущала это кожей. Вздыбились, как птичьи перья. Хотелось ответить что-то ядовитое, хлесткое, но губы не слушались. Оно и к лучшему, потому что с них наверняка сорвалось бы что-то жалкое, дрожащее. Что-то, что лишь еще больше распалит этого монстра.

Лигур снова коснулся моего обнаженного бедра, и я вздрогнула, как от удара током, но тело оставалось мягким, неподвижным, тяжелым. Будто размазалось по больничной кушетке, превращаясь в отвратительный проводник невозможных постыдных импульсов, которые сжигали меня. Я хотела снова почувствовать касания там, где было мучительнее всего, хотела кричать от этого желания.

Он видел это. И от этого осознания хотелось умереть.

Пальцы Кондора коснулись ягодиц, заставляя меня внутренне сжаться. Легко поглаживали, ныряя между ног, и хотелось вгрызаться в кушетку зубами, чтобы не наплевать на все, не поддаться. Но вместе с пожирающим желанием чужих рук во мне билось острое понимание того, что это и будет мой предел. Моя черта, отделяющая меня, еще существующую, еще прежнюю, от безвольного куска похотливой плоти. Я перестану существовать, едва поддамся. Меня не будет. Больше никогда не будет. Кольеры выпотрошат меня. Это сейчас казалось важнее, чем безумие высокородной стервы.

Рука Кондора замерла, жгла кожу. Он склонился надо мной, черные гладкие волосы упали на лицо, как прохладная ткань.

— Ведь ты не хочешь, чтобы я останавливался… Твое тело уже никогда и ни с чем не спутает моих касаний. Как бы ты не сопротивлялась. Приятно в этом убеждаться. Ты вся дрожишь.

Я молчала, сцепив зубы.

— Просто признайся, и твое положение изменится. Не будет никого кроме меня.