Книга Потерянный для любви, страница 78 – Мэри Элизабет Брэддон

До недавнего времени он не осознавал свою утрату, однако, увидев, как ярко молодость являет себя в этом незнакомце, начал задаваться вопросами, не лишился ли он почти божественного дара.

«Узнай я Флору Чамни лет десять назад, –  думал он, –  если бы судьба сделала нас ровесниками, насколько иной могла бы быть моя жизнь!»

Были моменты –  несомненно, краткие периоды помешательства, –  когда он спрашивал себя, действительно ли уже поздно и не имеет ли смысл потягаться с более молодым и привлекательным соперником. Никаких решающих слов еще не было сказано, он знал это от Марка. Любящему отцу даже казалось, что юноша начал как-то странно отстраняться.

— И все же, клянусь, он ее любит! –  заявил Марк со свойственной ему запальчивостью.

— Если б это было не так, я бы усомнился, человек ли он вообще, –  ответил доктор.

Но его слова не вызвали у простака-отца никаких подозрений. Мистер Чамни уже решил, что Уолтер и Флора должны пожениться. Это был бы идеальный союз, как в сказке. Ему и близко не пришла бы в голову мысль, что покой сурового бледного доктора с глубоко посаженными задумчивыми глазами тоже может смутить земная страсть.

Катберт Олливант в полной мере использовал свой отпуск. В конце концов, счастье –  это то, что происходит сейчас, и человек может быть счастлив накануне казни, если милое его сердцу существо будет подбадривать его в унылой камере. Они наняли рыбацкую лодку, натянули суконный тент от солнца и весело поплавали по синим водам до обеда. Когда Марк уставал, они укладывали его на роскошную кровать из парусины и пледов, и Флора читала ему Шелли или Браунинга^[77].

— Не могу сказать, что до конца понимаю, к чему они клонят, –  говорил он, –  зато действуют на меня умиротворяюще.

После этого он мирно засыпал, а еще через пару-тройку страниц Флора уставала от Аластора^[78] или Эпипсихидиона^[79], закрывала книгу и беседовала с доктором Олливантом.

Забавно, как мало доктор знал современных певцов, в которых прекрасно разбирался Уолтер Лейборн, и насколько был к ним равнодушен, но при этом с глубочайшей любовью относился к Шекспиру и другим поэтам той эпохи и отвел прочное место в своем сердце Гомеру.

— Я думала, вы не читаете ничего, кроме медицинских и научных книг, –  удивленно сказала девушка, когда он открыл сокровищницу своей памяти, чтобы ее развлечь.

— Сейчас и правда очень редко. В детстве я питал страсть к поэтам Елизаветинской эпохи и Гомеру. Думаю, я наполовину жил в древнегреческом мире –  волшебной стране грез, –  пока не начал понимать, что наука –  нечто более благородное, чем память о прошлом. У меня в кабинете есть Шекспир и Гомер, и я иногда беру томик, когда устаю больше обычного, но это случается нечасто. Больше всего мне не хватает времени, а не внимания, хотя, кстати, с некоторых пор мои мысли сильно сбились с пути, –  объяснил он и, договорив, с сожалением взглянул на невинное юное лицо, обращенное к нему с таким искренним интересом. Ах какую боль она причиняла ему своей открытой приветливостью, которая говорила, что он никогда не будет ей больше чем другом!

— Конечно, вы переутомились! –  горячо воскликнула Флора. –  Папа всегда так говорит. Смотрите, какой вред он себе нанес, надрываясь в расцвете сил (хотя, даст бог, все преодолеет и снова окрепнет). Но не следует так себя изматывать, доктор Олливант! Все это хорошо в молодости, но с возрастом…