Книга Потерянный для любви, страница 77 – Мэри Элизабет Брэддон

— Как же мило, что ты нас сюда привез, папа! –  воскликнула она. –  И какой ты умный, что вспомнил о Бранскомбе, и я не потащила тебя в Бретань или еще куда, до смерти утомляя пароходами, поездами, дилижансами и бог знает чем еще! Думаю, здесь будет не хуже, чем в Бретани: так же пустынно, величественно и живописно. Там-то, конечно, соборы, и руины, и прочее, что все так рвутся обследовать, но мы прекрасно обойдемся и без соборов, да, папа? А если нас вдруг потянет на готическую архитектуру, можем на день-два отправиться в Ружмон^[75]. Ну же, папочка, скажи, что ты доволен Бранскомбом и что сейчас он так же хорош, как и в твоем детстве!

Флора сказала это с той нежной тревогой, которая появилась у нее в последнее время при общении с отцом. Грустное предчувствие грядущей печали постепенно проникало в ее любящее сердце –  ухудшение отцовского здоровья стало суровой реальностью, которую было уже не скрыть. То, что отец ослаб, стал быстрее уставать, его чаще мучали боли, было горькой правдой, и он больше не мог утаить ее от зорких глаз любви. Но худшего Флора не знала. Ей было неизвестно, что жизнь отца висела на волоске и любой миг этого долгого летнего дня мог стать для него последним. Она видела, как он изменился, как сильно постарел за один короткий год, но пыталась верить, что это было лишь естественным угасанием жизни сильного мужчины, только началом долгой старости. Днем и ночью она молила Бога пощадить отца на долгие годы, на все отмеренные ей дни; она не могла представить свою жизнь без него. Разве сможет она жить, оставив его лежать в узкой могиле, вдали от солнечного света и мирского сияния, или даже найти свое счастье без него? Ей вспомнилась одна девочка у мисс Мэйдьюк, у которой скоропостижно умер отец, и через несколько недель она вернулась в школу, одетая во все черное. Сначала она много плакала: в сумерках во время скучной перемены и по ночам в спальне, –  но ее слезы, казалось, высохли довольно быстро, и вот она уже учила уроки, ела обед и с нетерпением ждала каникул, как и остальные, и ее голос на игровой площадке скоро стал громким и крикливым, как и у других детей.

Доктор Олливант наслаждался Бранскомбом почти так же истово, как и Флора. Он казался новым человеком, вырвавшись из научной обстановки Уимпол-стрит, а еще больше –  сбежав от общества Уолтера Лейборна, чья нарочитая молодость несколько тяготила его, постоянно провоцируя неприятные сравнения и напоминая, как он упустил юность и все ее счастливые возможности. Горькая мысль об одном из пяти кризисов в жизни человека, когда величайшее счастье вполне досягаемо, но из-за чистого упрямства и юношеского тщеславия мы его упускаем. Мысль, над которой можно размышлять в последующие годы с глубочайшим раскаянием, невыразимой скорбью и поистине «венцом печали горькой»^[76].

Однако на памяти доктора Олливанта не было упущенных возможностей. Он лишь размышлял о том, что молодость –  это нечто удивительное и прекрасное, что он принес в жертву на алтаре науки. Он всецело отринул свою молодость –  променял ее, как библейский персонаж Исав первородство на любимую чечевичную похлебку. Эта жертва помогла ему выиграть большую гонку, обойти сверстников и встать в один ряд с выдающимися и успешными людьми на один-два десятка лет старше его. Но ему пришлось за это заплатить. Он никогда не знал юношеских развлечений или страстей.