Книга Потерянный для любви, страница 81 – Мэри Элизабет Брэддон

Чамни жили в Бранскомбе уже больше двух недель, а мистер Лейборн так и не появлялся. Флора начала чувствовать себя глубоко уязвленной таким упорным пренебрежением. Доктор дважды успел съездить из Лондона на маленький девонширский курорт и обратно. И если он был способен так много сделать для дружбы и «давно минувших дней», для памяти о тех мальчишеских годах, когда Марк Чамни был его радетелем и заступником, то Уолтеру вообще не требовалось чем-то жертвовать и как-то напрягаться. А ведь она смела полагать, что им двигало более теплое чувство, чем дружба.

«Видимо, я все-таки ошиблась, –  думала она со вздохом сожаления, надевая кокетливую шляпку, чтобы отправиться на прогулку к морю с неутомимым доктором, который только сегодня приехал из Лондона, но уже к вечеру был готов пройтись. –  Обманулась добротой его манер, комплиментами, которые, очевидно, ничего не значат. Что может глупенькая школьница знать о чувствах молодого человека? У мисс Мэйдьюк нам не доводилось видеть молодых мужчин, кроме учителя рисования, которому, наверное, сейчас лет тридцать, и мы всегда ошибались на его счет. Помнится, Сесилия Тодд воображала, что разбила ему сердце, но как-то утром он спокойно объявил нам, что вот уже пять лет помолвлен с учительницей музыки в хайбернской школе».

Непрестанно вздыхая, Флора смирилась с тем, что мистер Лейборн никогда не питал к ней нежных чувств, а лишь видел в ней молодую особу, чье общество достаточно приятно, чтобы скоротать вечер, не более. Но даже после того, как эта мысль вполне уложилась у нее в голове, она не переставала трепетать перед прибытием лондонского экспресса (точнее, неуклюжего громыхающего старого вагона), все еще ожидая увидеть стройного энергичного мужчину, поднимающегося к «Кедрам» по крутой дороге, ведущей к утесу. Каждый день она высматривала его из готического окна своего мрачного маленького будуара, и Бранскомб казался уже не таким славным, а водный простор –  менее величественным, когда выходящие из вагона пассажиры расходились в разные стороны, а Уолтера среди них не было.

«Я-то думала, в такую погоду Лондон будет ему невыносим, и он ухватится за любой предлог оттуда уехать, –  размышляла Флора. –  Эти грязные старые улицы, опостылевшие площади, вечный дым в воздухе! Как можно сидеть в Лондоне, когда в лесах полно цветов, а море ежечасно меняет цвет под влиянием непостоянного неба? Тем более художнику, который должен так любить природу! Было бы сказано, что нужно закончить картину: теперь, когда академия открыта, торопиться некуда. До следующего года выставок уже не предвидится».

Мистер Чамни выражал свое удивление по поводу отсутствия молодого человека, чем болезненно задевал Флору. Она чувствовала себя виноватой в том, что Уолтер Лейборн все не приезжал. Будь она красивее или привлекательнее, рассуждала она, он бы так не медлил. Отец намекнул Уолтеру на свои помыслы слишком прозрачно, не понять было невозможно. Она знала: он мечтает, чтобы Уолтер Лейборн влюбился в нее, –  даже поощрял молодого человека признаться в своих чувствах. Как унизительно было думать, что он надеялся напрасно, что у нее не хватило сил завоевать возлюбленного, которого выбрал для нее отец!

«Я жалкое невзрачное существо», –  произнесла она, разглядывая в зеркале свое личико, красота которого была бледной и нежной, как прелесть лесной анемоны: белого цветочка, на который ребенок может не глядя наступить, метнувшись к высокой яркой наперстянке. Флора не видела очарования ни в овальном личике, ни в нежных голубых глазах с темными ресницами, ни в ротике, похожем на лук Купидона; она чувствовала, что ей не хватает величия красоты, которое художник вполне естественно ожидал бы от предмета своего обожания. Что она в сравнении с Гульнарой великолепной –  той Гульнарой, чьи темные пышные прелести, большие, как блюдца, глаза, пунцовые надутые губы она копировала карандашами? Флора чувствовала себя поистине убогой и удивлялась, как у нее вообще хватило глупости вообразить, что Уолтер может быть к ней неравнодушен.