Книга Потерянный для любви, страница 50 – Мэри Элизабет Брэддон

— Жизнь –  загадка, мистер Лейборн, –  однажды заметила она с тихим стоном.

— Жизнь, мадам, –  ответил художник, всегда проявлявший в беседе с ней некоторую церемонность, –  сравнивают с капризным ребенком, которого требуется укачать в колыбели или опоить эликсиром Даффи^[52], чтобы он уснул, –  такое сравнение, как ни странно, практически дословно встречается в произведениях трех выдающихся писателей: сэра Уильяма Темпла^[53], Вольтера и Голдсмита^[54].

— А есть дети, кому эликсира Даффи не видать, –  назидательно сказала почтенная дама. –  У нас некоторые знают лишь прививки, средства от кори да порошок из корня ревеня.

— Ну бабушка! –  воскликнула Лу, передернув худенькими плечами. –  Не нагоняй тоску. Мистер Лейборн не за этим сюда приходит.

— Тебе легко говорить в твоем возрасте, Луиза, –  ответила миссис Гернер с ледяным достоинством, –  а вот доживешь до моих лет…

— Чего, надеюсь, не случится, бабушка, если мне суждено остаться на Войси-стрит.

— Ты бы пала гораздо ниже, Луиза, если бы не я. Бизнес по продаже дамских нарядов –  это моя идея. Твоему отцу было бы все равно, пусть бы мы опустились до свечной лавки и хлеба Невилла.

— Я бы предпочла лавку, –  ответила неисправимая девица. –  Хотя бы торговля шла бойко. Лучше уж каждый день продавать чай, сахар, свечи, хлеб Невилла и говядину со специями, чем возиться со старыми платьями и изъеденными молью мехами, которые, похоже, никто никогда не купит. Даже если бы мне пришлось угощать леденцами всю малышню в округе.

Миссис Гернер с тихим отчаянием покачала головой.

— Подумать только, какие низменные инстинкты проснулись у моей девочки, –  сказала она, –  и это после всех моих усилий по учреждению благородного бизнеса: без прилавка, весов, гирь и прочих унизительных вещей.

— Без кассы и почти без прибыли! –  парировала Лу.

Однако при всей своей восхитительности эти пикники были не самыми сладкими часами в новой жизни Лу. Только наедине с художником она постигала абсолютное счастье –  совершенно новый для нее и оттого такой странный восторг. Его болтовня перестала быть обычной вежливостью или изречением пустых банальностей, лишь бы поддержать разговор. Теперь он говорил с ней так, будто они были на одном интеллектуальном уровне, открывал сердце и разум, доверял свои надежды, мечты и страхи, рассказывал о своем прошлом, делился планами на будущее –  самыми смелыми фантазиями, которые менялись, как фигуры в калейдоскопе, но с гораздо большим разнообразием форм и красок, и никогда не повторялись. Он говорил с ней так, как с Флорой никогда не осмелился бы: с некой богемной бесшабашностью, хотя и без тени дурных мыслей. Он просто не настолько дорожил ее хорошим мнением о себе, как мнением Флоры, и позволил ей увидеть дальние уголки своего сознания, которые, несмотря на свою обычную прямоту, скрывал от юной леди с Фицрой-сквер. Флора однажды станет его женой, он считал это делом решенным и потому мысленно ставил ее на пьедестал. Он не мог излить ей свою душу во всей полноте, как этой смышленой девице с Войси-стрит, которая в силу того, что так рано познала темную сторону жизни, была словно десятью годами старше дочери Марка Чамни.

Когда ему казалось, что она устала стоять (хотя ни жалобы, ни даже признания в усталости от нее было не добиться), он ненадолго прекращал работу, чему, похоже, и сам был рад, и принимался ей читать. Он гордился своей декламацией, и у него выходило хорошо, страстно, порывисто. Для начала он прочел «Ламию», чтобы она узнала историю своего персонажа. Яркие сильные стихи, такие новые и непривычные для ее слуха, казались волшебством. Обычно она довольствовалась грошовыми романами –  про пиратов и главарей банд, цыганок и tout le tremblement^[55]. Первый же проблеск настоящей поэзии со всей ее живостью, грацией и красотой пробудил ее любопытство. С того момента в ней не осталось и намека на глупость, и Уолтер Лейборн обнаружил, что не ошибся. Этот высокий лоб говорил о сильном разуме, таящемся во мгле, но наделенном бесконечными возможностями. Он сразу вспомнил о пансионе и решил взяться за ее образование –  ей на пользу, себе на забаву. Он прочитал ей всего Китса, а затем, обнаружив, что восторг не ослабевает, а жажда великого слога только разгорается, открыл огромную сокровищницу Шекспира. Начал с «Ромео и Джульетты» –  пьесы, которая ее зачаровала. «Гамлета» она сочла скучным, «Сон в летнюю ночь» –  глупым, кроме сцен между Гермией и Еленой. Она прониклась симпатией к «Отелло» и плакала от краха этой героической души. «Макбет» будто явил ей странный мир, край страстей более величественных, чем она могла помыслить, и она с глубочайшим восхищением следила за каждой строчкой его ярких картин. Ни одна девушка, которую пичкали жемчужинами Шекспира в школе, не могла бы воодушевиться могучим голосом барда так, как та, для которой все было внове. Ей казалось, она только начала жить или шагнула из какого-то темного коридора земного мира в сказочную страну. Что ей теперь Войси-стрит? Какая разница, что за улица шумит вокруг, когда у нее есть такая книга и такой друг, как мистер Лейборн –  ее проводник в новой вселенной света, жизни и поэзии.