Книга Потерянный для любви, страница 51 – Мэри Элизабет Брэддон

Он позволил ей упиваться Шекспиром, пока не перезнакомил со всеми великими трагедиями, а затем воззвал к духу помоложе.

— Для моего сегодняшнего настроения Шекспир тяжеловат, –  сказал он однажды, достав из кармана аккуратный томик в сафьяновом переплете, задумчиво открыл его и вскоре уже мерил шагами комнату перед тем, как приступить к чтению.

Он прочел или частично продекламировал весь «Гяур»^[56], не прерываясь на комментарии. Это было шедевральное исполнение: он вкладывал душу в каждую строку. Когда он замер, опустив глаза, и перешел к захватывающим строкам: «Кто над умершим наклонился», –  восторг девушки прорвался страстным всхлипом, который она тут же подавила и спокойно дослушала до конца.

— Это не Шекспир, –  сказала она.

— Нет.

— И не Китс.

— Нет. Я рад, что вы начинаете различать стили.

— Я не думала, что человек способен на такое! –  потрясенно выговорила девушка. –  Где он –  тот, кто написал про Лейлу?

— А что?

— Я хотела бы пойти преклонить перед ним колени и попросить дозволения его боготворить!

— Будь он жив, это выглядело бы довольно глупо, –  ответил мистер Лейборн, –  но вы можете поклониться его могиле. Он уже мертв.

Лу разрыдалась. Нервы, расшатанные божественными стихами, не вынесли мысли, что их автор обратился в прах.

— Больше никогда не буду читать вам Байрона, –  строго сказал мистер Лейборн.

— Как, он написал что-то еще?

— И очень много.

— Но вы же прочтете мне остальное, правда?

— Когда ваши нервы немного окрепнут.

На следующий сеанс он принес томик Мильтона, но уже после первой страницы «Потерянного рая» Лу выглядела утомленной и призналась, что он ее не тронул. Тем не менее она оценила «На утро Рождества Христова»^[57], хотя и была озадачена упомянутыми там классическими именами. Сильный ритм порадовал ее чувствительный к поэзии слух.

Так ее обучение продвигалось вместе с картиной. Мистер Лейборн одолжил ей свои книги –  почитать на досуге, который можно было выкроить только после полуночи. И пока миссис Гернер спокойно почивала в кровати-шкафе, Лу засиживалась до рассвета, раздражая бережливую хозяйку чрезмерным расходом свечей.

Эта учеба –  мир поэзии, внезапно открывшийся разуму, обостренному лишениями и горьким опытом Войси-стрит, –  произвела необыкновенно быструю трансформацию пылкой неразвитой натуры. Ее голова не была забита темами, отвлекающими или даже поглощающими более удачливых представительниц рода человеческого. Одежда, удовольствие, общество для нее не существовали. Прежнее уныние отчасти было вызвано тем, что, кроме забот и неприятностей, ей не о чем было думать. Разум Лу был девственной почвой, готовой принять упавшее в него новое семя великих идей и мелодичных строк, полных глубокого смысла. Редко для какой девятнадцатилетней девушки Шекспир и Байрон значили так много, как для нее. Яркий мир не ждал ее за пределами книжных страниц. Природу она знала только по Риджентс-парку и Прим-роуз-Хиллу^[58], и даже эти ближние пейзажи видела лишь мельком. Однажды летом она провела полдня в Хэмпстед-Хите^[59] по случаю школьного праздника, но тот блаженный день давно миновал и сельские виды растворились в ее памяти в тумане лет. И все же благодаря прозорливости воображения, которую описал лорд Литтон в одном из своих изящных эссе, она разглядела заснеженные горы, где Манфред^[60] вел беседы с миром духов, старый итальянский сад, где Ромео и Джульетта ласкали друг друга в звездном свете.