Книга Потерянный для любви, страница 197 – Мэри Элизабет Брэддон

— Не меня ли ты поджидаешь, старушка? –  спросил он с несколько наигранной веселостью. Он хотел убедить себя, что не жалеет о том, что натворил тем вечером, не считает себя последним болваном, и в этом стремлении быть в ладу с самим собой даже снизошел до любезного обращения с матерью.

— Тебя, Джаред. Сегодня вечером мне было не по себе. Погода стояла такая теплая, а закат над Кейв-сквер раскрасился золотым и розовым; это напомнило мне о тех, кто в эту пору наслаждается жизнью в красивой сельской местности, и от этого мое собственное существование показалось мне довольно тяжким. Может, я расклеилась больше, чем следует, но если человек по своей природе наделен чувствами, бывает трудно их побороть. Надеюсь, хоть у тебя день задался, Джаред.

— Не то чтобы очень. Возможно, если бы больше знала о чувствах тех, кто ищет развлечений на стороне, ты решила бы, что остаться дома не так уж и плохо.

Его манеры были добрее, а слова откровеннее, чем обычно. Миссис Гернер совершенно приободрилась.

— Я думала, вдруг ты проголодался и захочешь поужинать, Джаред, –  сказала она. –  Устрицы закончились, но я еще могла бы успеть купить лобстера за углом, а в кладовой подготовлены листья салата.

— Нет, мама, спасибо. У меня сейчас даже на клубничное мороженое нет аппетита. Но я бы не отказался от стаканчика джина с водой, если у тебя найдется хоть капля спиртного.

— Как же, Джаред, в шкафу есть немного джина: я вчера раздобыла для своего нутра.

— Ну а для чего же еще, мама? Люди обычно так его и принимают: вовнутрь, –  разве нет?

— Я имею в виду, что меня что-то терзало изнутри, иначе я бы не стала употреблять спиртное, –  с достоинством ответила миссис Гернер.

Они вошли в гостиную, где в полумраке горела оплывшая сальная свеча. Эта комната выглядела совсем не так весело и уютно, как зимой пару-тройку лет назад, когда в камине ярко пылал огонь и его отсветы отражались в темных глазах Лу. Джаред устало сел, предавшись размышлениям, пока мать пошла к крану набрать в кувшин холодной воды.

Возможно, давешние стихи вдохнули в него новое достоинство, поскольку в этот момент он был почти рад, что разрушил свои шансы поживиться за счет доктора Олливанта. Он всякий раз чувствовал себя таким бесчестным, таким ничтожным, подлым негодяем, когда являлся к своей жертве с притязаниями соглядатая на оплату молчания. Он казался себе хуже доносчиков, которые заходят в питейные заведения после дозволенного времени, чтобы разжиться пивом у безвинных трактирщиков.

Видимо, нет бездны, в которую можно рухнуть до такой глубины, чтобы перестать осознавать свое падение. Беспомощные жертвы, рожденные на самом дне общества, сотворенные во тьме нищеты и деградации, могут и в самом деле не подозревать о своем плачевном статусе, но человек, познавший свет просвещения, павший с высоты, –  способен ли он забыть?

Точно так же, как Катберт Олливант, даже жестоко страдая, радовался избавлению от своего преследователя, так и Джаред Гернер, оказавшись на пороге краха, испытал некий укол гордости, чувство новообретенной мужественности в осознании, что упустил возможность тянуть из доктора деньги.

Тем не менее крах был неминуем, и мистер Гернер, очнувшись от сладостной лени последних лет, пришел к выводу, что ему придется работать, причем не щадя себя, работать наперегонки со временем, чтобы выплатить деньги, которые он проиграл сегодня на ипподроме в Хэмптоне.