Книга Потерянный для любви, страница 161 – Мэри Элизабет Брэддон

— Вам не придется без меня обходиться, мама, –  сказала Флора (так она в последнее время стала называть миссис Олливант). –  Очень мило, что доктор Олливант заботится о моих деньгах, но не думаю, что сумею когда-нибудь потратить хоть сколько-нибудь значительную сумму, если только он не научит меня, как с ними правильно обращаться.

Вкратце обсудив с ней этот вопрос, доктор почувствовал облегчение. Состояние Флоры было и останется более или менее серьезной преградой на его пути. Несомненно, найдутся те, кто скажет, что он расставил ловушку для молодой наследницы, втянул в помолвку, пока ее разум, подавленный горем, не мог противиться его влиянию, но мнение света его мало заботило, лишь бы сама Флора понимала все правильно.

«Я не буду предъявлять на нее никаких прав, –  думал он, –  не воспользуюсь предсмертными словами отца. Пусть судит ее собственное сердце. Если я не смогу завоевать ее любовь, когда все говорит в мою пользу –  смирюсь с тем, что она потеряна для меня навсегда».

Пока не отцвели примулы, доктор отправил миссис Олливант и Флору в Гастингс, пообещав приезжать к ним по воскресеньям (или, как говорят на севере Англии, по уикендам»). Он заранее поручил слуге найти подходящее жилье, и для путешественниц все было готово. Флора почувствовала странный укол сожаления, когда Катберт Олливант прощался с ней на железнодорожной станции.

— Я буду скучать по нашим урокам латыни, –  тихо сказала она.

— Значит ли это, что вы будете скучать по мне? –  спросил он.

— Полагаю, это одно и то же, –  ответила она, слегка покраснев.

Они расстались, и ей было жаль от него уезжать, словно без него жизнь теряла какой-то элемент силы и смысла.

Так миновал первый год ее траура: спокойный и не лишенный простых радостей. Оглядываясь на этот тихий период, Флора вынуждена была признать, что не чувствовала себя совсем уж несчастной. Она жила в атмосфере любви –  привязанности, которую принимала пассивно, поначалу даже неохотно, но которая теперь освещала ее дни тусклым сиянием.

Спустя год платья с густой вуалью ушли в прошлое. Флора все еще носила траур, но менее мрачный: сменила шерсть на шелк и оживляла черноту одеяний белым кружевом и муслином. Иногда они с доктором и миссис Олливант ходили на концерты, и пожилая простушка терпеливо выслушивала шедевры классических композиторов, не имея ни малейшего представления об их достоинствах. Доктор Олливант водил свою подопечную в картинные галереи и развил ее былую любовь к искусству. Вкус, так долго подавляемый горем, пробудился, но за ним навсегда притаилась боль. Ей было досадно видеть успехи восходящих молодых художников, вспоминая того, чьи перспективы разрушила смерть.

Благополучие Флоры было первостепенной заботой доктора во всех его поступках. Он приводил в дом приятных гостей: мужчин из своего профессионального круга и их жен. Он стремился найти для нее друзей, и нежное очарование ее манер располагало к ней всех, кого он с ней знакомил, почти безотчетно для нее самой. Узнать ее означило полюбить ее.

В ближнем кругу Катберта Олливанта Флору знали только как его подопечную. Ни единым словом не намекнул он задушевным друзьям (которых у него было не так уж и много) на свои собственные чаяния или предсмертные распоряжения Марка Чамни. Прозорливые замечали, что доктор Олливант слишком молод, чтобы заботиться о столь симпатичной девушке без последствий, и что его покровительство должно закончиться браком или душевными проблемами для опекуна. Он был осторожен, держал себя в руках перед обществом, но любовь, которая руководила его жизнью, скрыть было нелегко. Мужчин обманывало его спокойствие и ровность манер, но женщины его разоблачали.